Историки и краеведы: публикации
      Евпатория: интересное
      Евпатория в книгах

А.Н. Стома 'Крымские походы'

Представляем вашему вниманию логическое завершение трилогии "Крымский къазан" А.Н. Стома - "Крымские походы". Если "Крымский къазан" это зарождение Крымского ханства, то "Крымские походы" - его конец.

Автор органично вписал художественные образы в описание реальных исторических событий.

Публикуется с разрешения автора.

***

Оглавление

ОТ АВТОРА

БОЯРИН ВАСИЛИЙ ГОЛИЦЫН

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ДАЛЬНЕЙШЕЙ СУДБЕ В.В. ГОЛИЦЫНА

ГРАФ ХРИСТОФОР МИНИХ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

АБЗАЦ, который можно не читать

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАЯ

ГЛАВА ДВЕННАДЦАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ДАЛЬНЕЙШЕЙ СУДЬБЕ Б-Х. МИНИХА

КНЯЗЬ ВАСИЛИЙ ДОЛГОРУКОВ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ДАЛЬНЕЙШЕЙ СУДЬБЕ В.М. ДОЛГОРУКОВА


В ХV столетии Крымское ханство, оказавшись вассалом могущественной Османской империи, стало для своих соседей неуязвимым и еще более опасным: безнаказанные набеги татарских орд на русские земли не прекращались. Но уже Иван Грозный понимал, что урезонить Крым возможно только после решительной победы над Турцией.

Времена меняются. Набирает силу русское государство, в беспрерывных войнах слабеет Османская империя. Пришло наконец время воздействия на разбойничье логово. Так совпало, но данная ситуация разрешалась в периоды женских правлений Россией. Как это происходило и что получилось, читатель узнает из предлагаемой книги.

ОТ АВТОРА

Мадлен Олбрайт, в прошлом государственному секретарю США, приписывают такую фразу: «Где же тут справедливость, если такой землей, как Сибирь, владеет только одна страна?». И тут же приходит мысль: как это Ермаку Тимофеевичу в далеком ХVI веке, имеющему в подчинении какую-то тысячу казаков удалось прослыть завоевателем столь обширной страны? Получилось что-то вроде: пришел, увидел, победил. О нём помнят, о нём сочиняют песни, его именем называют географические точки.

А тут Крым. По сравнению с Сибирью – клочочек земли, но какой клочочек! Отсюда, словно из жерла вулкана на территорию соседей выливалась конная лава, оставлявшая за собой тысячи трупов мирных жителей и десятки сожженных деревень. Чтобы только нейтрализовать это разбойничье гнездо понадобилось участие многих тысяч солдат и офицеров, не один десяток генералов. Гибли в Крыму, гибли на пути к нему. Наконец, после многих усилий избавились от угрозы набегов. И кто сейчас помнит тех достойных людей, которые, в отведенный им исторический миг вели борьбу со злосчастием и сделали нашу с вами страну более сильной и безопасной?

Несколько обособленно стоит Василий Долгоруков, да и то благодаря своему внуку, удостоившего своего деда великолепным памятником, возведенным на месте нахождения штаба командующего русскими войсками и, по счастью, оказавшемуся в центре Симферополя.

Крым и сейчас, для кого-то не меньше чем Сибирь для Олбрайт, является вожделенным объектом, что свидетельствует о его непреходящей ценности, поэтому и память об участниках тех событий не должна уйти в песок. Это и пытаюсь сделать.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

БОЯРИН ВАСИЛИЙ ГОЛИЦЫН

ГЛАВА ПЕРВАЯ

После смерти Богдана Хмельницкого в сентябре 1657 года в Украине начались серьезные неурядицы. Избираемые запорожской старшиной гетманы, несмотря на стремление к самостоятельности постоянно оказывались под влиянием то Польши, то России, то Турции. Между ними вклинивалось и Крымское ханство.

Гетмана Выговского сменяет Юрий Хмельницкий (сын Богдана Хмельницкого). Юрий помогает полякам разгромить русское войско на Волыни и дает согласие на возврат Украины под власть Польши. Казаки Левобережья отказались признать этот сговор и избирают своего гетмана. Отчаявшись навести в стране порядок, Юрий отказывается от булавы и в январе 1663 года уходит в монастырь. С этого времени Украина распадается на две части: Левобережную (под московским протекторатом) и Правобережную (под польским).

Но борьба за сферы влияния продолжается. Правобережный гетман Петр Дорошенко, свергает левобережного гетмана, но под давлением обстоятельств воз­вращается на правый берег. Здесь, чувствуя свою военную слабость, примыкает к турецкому войску, соглашаясь превратить Правобережье в турецкую провинцию.

А 17 марта 1674 года в Переяславле собралась рада полковников Левобережья и гетманом Малороссии (Украины) избирается Иван Самойлович.

В самый разгар праздничного обеда, данного Самойловичу московским воинским начальником князем Ромодановским, приезжает посланец Дорошенко - Иван Мазепа. Он передает просьбу гетмана стать со всем Войском Запорожским Правой стороны под высокую царскую руку. Ромодановский заверяет гетмана в милости великого государя.

Прошло время, но Дорошенко не едет сдавать клейноды (атрибуты гетманской власти). Князь посылает запрос. Гетман отвечает: «Ничего этого сделать мне теперь нельзя, потому что я подданный турецкого султана. Сабли султанова, ханская и королевская на моей шее висят».

Желая умилостивить турок и с тем получить скорую военную помощь, Дорошенко шлет послом к султану своего генерального писаря Ивана Мазепу. С ним в качестве подарка султану отправляет 15 пленных левобережных казаков. Посланца перехватывают запорожские казаки и передают в руки гетмана Самойловича. Мазепу обвиняют в передаче в рабство басурманам православных людей и отправляют на суд в Москву

***

Мрачный пыточный подвал, закопченные стены, спертый сырой воздух, дыба для встряски, длинная скамья для укладывания под батоги, очаг с вечно горящим огнем и соответствующий инструментарий. Мазепа с тревогой осматривает всё это. Ему никто не мешает.

Ближе к огню длинный стол, за которым сидят пять человек. Дородный боярин в зеленом кафтане со стоячим воротником и в высокой шапке, рядом лицо духовного звания в черной сутане, а дальше писари в серых сюртуках. Два палача стоят у противоположной от Мазепы стены. На них длинные холщовые рубахи, бывшие когда-то белыми, волосы схвачены шнурками.

Все они, в свою очередь, рассматривают подсудного. Перед ними невысокий моложавый человек лет тридцати. Одет в польский кунтуш, отделанный аксамитом, который когда-то он был нарядным, но теперь превратился в тряпку. На голове пышные, но сбившиеся темные волосы стриженные «под горшок». Темные глаза живые, хотя и несколько испуганные. Черты лица с признаками благородного происхождения. Сейчас оно серое, будто покрыто пеплом. Да и не мудрено: застенки Малороссийского Приказа быстро выжимают из человека живительные соки.

- Подойди ближе, - приказал боярин, - и назовись.

- Мазепа Иван, сын Степанов, генеральный писарь гетмана Дорошенко.

- Вора Дорошенко, - поправили Мазепу. - Какого ты вероисповедания.

- Православного.

- Перекрестись быстро, - велел тот, что был в сутане.

Мазепа выполнил повеление и при этом его рука невольно потянулась к левому плечу, но тут же поспешно бросилась к правому.

- Понятно, - сказал священник, - перекрест.

- Был такой грех, святой отец, - подтвердил Мазепа.

- Он и остался за тобой, - возразил священник, - иначе не увозил бы в турское рабство своих братьев-православных.

Мазепа опустил голову и скороговоркой ответил:

- Я говорил гетману, что негоже так поступать, но ему нечем было обратиться к султану. Золото иссякло, мехов и в помине не было, вот и пришлись к случаю эти пленные казаки. Но гетман обещал при первой же возможности выкупить их.

- Обещал волк сберечь кобылу - оставил хвост да гриву, - заметил боярин. - Скажи какого ты происхождения?

- Казацкого…

И чуть замешкавшись, поправился:

- Это я там - казак, а так я шляхетского роду: Мазепа-Калединский, герба Бонч. Моему предку лет сто назад король Сигизмунд-Август пожаловал село Мазепинцы, на реке Каменке, что недалеко от Белой Церкви.

- Как это ты, чистокровный шляхтич, оказался среди казаков, да еще до такого чину сумел дослужиться?

- О, ясновельможный пан, это - длинная история.

- Нам спешить некуда. Отвечай на вопрос.

Мазепа переступил с ноги на ногу, давая понять, что устал стоять, но ему никто не предложил сесть. Да и скамьи, похоже, свободной нет, если не считать той, на которой бичуют, но упаси Господь даже сесть на нее. Лучше уж постоять.

- С детства я был в услужении у короля польского Яна-Казимира, был послан на учебу в Париж…

- В иезуитской школе прозябал?

- Грешен, святой отец.

- То-то же. Дальше.

- А дальше пошло все наперекосяк. Свита королевская меня не любила из-за моего, как они говорили, малородного происхождения и называли казаком.

- Как понимать? Ты потомственный шляхтич и вдруг «неблагородного происхождения»?

- Это потому, что я уроженец не Польши, а Украины. По-ихнему я не чистокровный шляхтич. Так вот ко мне как-то придрался королевский конюший. Дело чуть ли не до кровопролития дошло. И я, не выдержав придирок панов, решил бежать из Варшавы на родину. У Дорошенко был сначала ротмистром, а потом и генеральным писарем стал. Грамотнее меня у гетмана никого не было.

Мазепа замолчал.

- И это все? - удивился боярин. - Ничего не забыл?

- Я специально опускал ненужные подробности, ваша милость.

- То-то я вижу ты пропустил коллизию случившуюся с каким-то важным паном. Ведь в действительности ты после встречи с ним бежал к казакам, а не после притеснений проклятых ляхов.

Сквозь серое обличье Мазепы проступил робкий румянец.

- Если будешь уклоняться от прямых вопросов и брехать, - продолжал боярин, - будешь пытан бичами, а не поможет и огоньком порадуем. Принимай в расчет.

- Принимаю, ваша милость, - ответил Мазепа таким елейным голосом, что судьи удивленно посмотрели на него и тут же переглянулись, будто спрашивали друг у друга: «Не ангел ли перед нами?»

После этих слов Мазепа рассказал о случае значительно повлиявшим на его жизнь. Вот его рассказ в изложении, с некоторыми подробностями им упущенными.

После известной нам стычки во дворце, король на время отсылает Мазепу в имение на Волыни. После Варшавы - скука неимоверная. Начал знакомиться с соседями. Ему приглянулась весьма привлекательная пани Зося, жена пана Фалковского. Она отличалась от варшавских жеманниц скромным обличьем и кажущейся наивностью. С широко открытыми глазами Зося слушала байки Мазепы о нравах королевского двора. «Я бы не хотела там жить», - сказала как-то она. «Почему?» - поинтересовался кавалер. «Так все пошло и нескромно там». «Это видимо я где-то не так что-то рассказал», - повинился тот. «Нет, пан Иван, вы очень интересно рассказываете и… правдиво». «Как вы можете судить, пани Зося, о правдивости, если вам не с чем было сравнить мои рассказы?» «Разве я говорила вам, что вы у меня первый… рассказчик? - спросила она с наигранным удивлением и пояснила: - «Прошлым летом у нас проездом был пан Сенкевич, так он такое поведал о королевском дворе, что уши вяли». «А зачем вы слушали?» «Ведь интересно».

На веранду, где они разговаривали, вошел пан Фалковский. Он был в годах, но с виду весьма крепок. Вежливо спросил: - «Пан Мазепа, нет ли у вас желания съездить завтра со мной на охоту?» Тот смущенно ответил: «Извините, пан Фалковский, но я как-то так и не стал охотником». «Чем же вы там в Варшаве убивали время?» Мазепа скромно опустил глаза и ответил: «Государственные дела, пан Фалковский, нескончаемы». Когда муж, легко ступая, вышел, Зося сказала: «Вот так всегда: уедет и дня два-три его нет. Развлекается, а ты тут хоть умри от скуки».

Уже прощаясь, она ему таинственно прошептала: «Если не охота, то хоть что-то вас влечет?» Увидев заинтересованность Мазепы, предложила: «Приезжайте завтра после полудня. Вместе пообедаем. Не сидеть же мне одной за столом». При этом она мило улыбнулось, а у Мазепы радостно забилось сердце. С этого и началось. Как только Фалковский уезжал на охоту - Мазепа получал через доверенного слугу записку и тут же стремился к неверной супруге.

Ему уже можно было возвращаться ко двору, но он не торопился. Пани Зося была не только привлекательной, но и предельно страстной женщиной, а это молодому пану было как вода рыбе. Получает он очередную записку, пишет ей ответную и, быстро собравшись, мчится на зов.

Однажды, где-то на полпути к усадьбе Фалковского он сталкивается с ее хозяином. Учтиво поздоровались. «Это вы куда, пан Мазепа, изволите ехать?» - с интересом спрашивает муж Зоси. Встреча была так неожиданна, что Мазепа не успел придумать запасную оговорку своей поездки. «Еду вот в тот лесок послушать щебетанье птах небесных. Прогуливаюсь, стало быть», - ответил он и увидел как в злой улыбке исказилось лицо Фалковского. «А птичка небесная с голубыми глазками?» И тут крепкие пальцы пана сомкнулись на шее Мазепы и приподняли с седла. Но видимо в намерения пана не входило убивать прелюбодея. Когда тот ослаб, он его отпустил. «За что?» - едва отдышавшись, хрипло спросил Мазепа. «А то не знаешь!» «Клянусь Девой Марией…» Фалковский не дал ему закончить лживую клятву. Он ткнул прелюбодею в лицо только что написанную им записку. «Смотри, твоя!?» И, не дав ответить, обернувшись, крикнул: «Павел, сколько раз пан был без меня в моей усадьбе?» Только тут Мазепа увидел «доверенного» слугу пани Зоси. «Как звезд на небе, ясновельможный пан». Руки Фалковского снова потянулись к горлу Мазепы. На этот раз тот увернулся и уже пришпорил лошадь, но ее схватили под уздцы, а его самого стащили на землю.

Под угрозой расправы Мазепа сознался в прелюбодеянии, после чего был раздет догола, усажен на лошадь лицом к хвосту и крепко увязан веревками. «Жаль у меня нет под рукой дегтя, - сказал Фалковский, - но и так тебе позора хватит». Слуги огрели лошадь палками, а пан выстрелил из ружья в воздух, и помчала коняга зосиного полюбовника в неведомые дали. Ветки деревьев хлестали Мазепу по спине, веревки врезались в тело. От невыносимой боли он скоро потерял сознание.

Очнулся когда его окатили водой из ведра. Он лежал на траве, а рядом стояла, дрожащая всем телом, лошадь. Два дюжих молодца занесли его в хату, и бережно уложили на деревянный настил, укрытый неотбеленной рядниной. В горницу вошел благообразный старик, на правое ухо которого свисал седой оселедець. «Сечевик!» - мелькнула мысль. Далеко унесла его испуганная лошадь, если перед ним стоит этот славный представитель казачьей вольницы. «Ты кто будешь, добрый человек?» - спросил тот. Как назвать себя, чтобы не вызвать отчуждения? «Я - казак, жертва ляхской деспотии», - сказал он, еле разжимая губы. Старик с сочувствием наклонил голову и оселедець опустился на лоб. «Ну отдыхай, - сказал он, мотнув головой, - подлечим тебя, а там и погуторим».

Две недели отлеживалась «ляхская жертва». За это время зарубцевались порезы от веревок, окрепли силы, а хозяин хутора узнал о невольном госте только то, что тот хотел о себе рассказать. «Куда дальше поедешь?» - спросил казак. Мазепа не знал куда направит свои стопы. Фалковский конечно разнес весть о его позоре по всему свету, поэтому дорога в шляхетское общество была заказана. А других дорог он не знал. Ответил первое, что пришло в голову: «Поеду мстить всем ляхам за свои мытарства». «Если так, - сказал старик, - то поезжай к гетману Дорошенко. Он ляхов любит не больше чем черт ладан». При этих словах он перекрестился и добавил: «Скажешь что от меня, от Андрона».

Так Мазепа очутился среди казаков.

- Ну а остальное вы уже знаете, - так закончил он свое повествование.

Судьи о чем-то пошептались. Священник кивнул головой, а боярин сказал, обращаясь к Мазепе:

- За то, что ты, христопродавец, уводил православных людей в рабство, мы тебе можем еще вспомнить если будут брехливы твои дальнейшие признания. Так вот ты был в Переяславле у боярина Ромодановского. Тот велел передать Дорошенке, что примет его с честью, почему гетман пренебрег зовом боярина?

- По возвращению в Чигирин, я передал слова боярина, - ответил Мазепа. - Гетман и старшина так и надумали сделать, как боярин велел, но приехали посланцы от Серка, запорожского кошевого атамана, и сказали, чтобы гетман клейноды в Переяславль не отдавал и оставался гетманом на западной стороне. А они, запорожцы, хотят с ним и ханом крымским соединиться.

- Я был против такого предложения и поэтому говорил гетману, что страна - не червяк, который остается живым, если его перерубишь, но мои увещевания отлетали от гетмана, как горох от стены. Дорошенко взъярился и назвал меня изменником. Говорил, что Ромодановский прельстил меня соболями. Дошло до того, что гетман заставил меня снова присягнуть ему уже при митрополите Тукальском. Я присягнул и спустя несколько дней Дорошенко послал меня с посланием в Константинополь.

- Листы мы читали. Что он говорил тебе передать на словах?

- Почти ничего. Я должен был заверить турского визиря о готовности Дорошенко помирить Константинополь с Варшавой, чтобы совместными силами идти на Москву.

- И это могло случиться? Так уж крепка обоюдная приязнь короля польского и Дорошенки?

- Думаю, что нет. У поляков своя песня. Они, соблазняя гетмана многими свободами, хотят, чтобы он покинул турскую протекцию и обратился в подданство к Речи Посполитой. Они указывали и на то, что нынешний гетман Левобережный Самойлович избран не по вольности и порядкам войсковым, а под московскими бердышами, поэтому Дорошенко должен занять и его место.

- А как ты сам на все это смотришь?

Мазепа, ни на мгновение не задумываясь, ответил:

- Я согласен с боярином Ромодановским, что нужно соединить Малороссию под одним гетманом, и им должен стать Самойлович.

- В Константинополе ведают о посягательствах поляков?

- Об этом не знает только малый ребенок. Турки ведают, что ляхи просят хана крымского стать посредником между ними и султаном, чтобы уговорить его пойти с ними войной на Московию.

- Какими силами располагает Дорошенко.

- В Чигирине у него около пяти тысяч человек, двести пушек. Запасов пушечных много, хлебных хватит на год, с солью худо. Но это не главное. Важно то, что гетмана простые люди не любят за его приязнь к полякам и желают, чтобы он поддался к царскому величеству. Он об этом знает. Дорошенко говорил старшинам, что если под Чигирин придет царское войско, то им лучше вести переговоры с князем Ромодановским о сдаче, чем со своими казаками о защите замка.

Еще долго Мазепа добросовестно отвечал на вопросы боярина. Священник же в конце, погрозив перстом, сказал: «Помни страшный суд Божий и смертный час свой!»

Узнику на следующий день дали возможность привести себя в порядок, одели в ношеный, но чистый зипун и поместили в камеру, которую можно было назвать и комнатой. Мазепа принял все это как добрый знак. Видимо его откровения понравились москалям. Еще через два дня его повели через дворы и по темным коридорам. И вот остановились перед окованной медью дубовой дверью. Сопровождающий его стрелецкий начальник, показывая перстом вперед, сказал шепотом:

- Как войдешь, сразу кланяйся в землю.

- А кто там? - так же шепотом спросил Мазепа.

- Окольничий Артамон Сергеевич Матвеев, начальник Малороссийского приказа.

Прежде чем открылась дверь, Мазепа успел подумать, что царь Алексей в своей политике высоко ставит Малороссию, если начальником этого приказа назначил одного из самых приближенных к нему человека, да и ему, Мазепе, честь оказана - принимает такой важный царедворец. Возможно его беды тут и закончатся

Как только переступил порог сразу согнулся в пояснице. Так и стоял подобострастно пока стрелец докладывал кого привел.

- Подойди ближе, - сказал Матвеев.

Мазепа сделал несколько шагов и снова замер в поклоне.

- Разогнись, а то разговаривать несподручно будет, - заметил окольничий.

Мазепа выпрямился и осмотрелся. Большая беленая комната, по стенам лавки, а перед ним в дубовом кресле с высокой спинкой сидит дородный боярин. Окладистая борода лежит на животе, затянутом атласным кафтаном, обитым мехом. Начальник приказа пристально всматривается в лицо малоросса, будто по обличью хочет определить тот ли перед ним человек, которого он собирается осчастливить свободой. Мазепа замечает как из-под кустистых бровей на него уставились две холодные голубые льдинки, густые усы раздуваются от тяжелого дыхания.

- Скажи мне, Степанов сын, готов ли ты служить нашему батюшке-государю Алексею Михайловичу?

- Как Бог свят, ваша милость, - поспешно ответил Мазепа, приложив руку к груди и низко кланяясь.

Боярин еще несколько помолчал и потом изрек:

- Ты зело провинился перед православной церковью. Там хотели сослать тебя в дальний монастырь, но царь-батюшка воспротивился этому, и ты должен вечно помнить своего спасителя.

Сердце Мазепы радостно забилось: о нем знает царь Московии! Поспешно ответил:

- Всевышнему и царю-батюшке благодарение!

- Ты гетмана левобережного знаешь лично? - спросил боярин.

- Виделся с Самойловичем еще когда он был у Дорошенки и еще не переметнулся на левый берег.

- С «-ичем» Самойлова величать непристойно, - поправил Матвеев Мазепу. - На такое величание должен быть царский указ, а его не было.

(В последующем фамилия гетмана в зависимости от того, кто ее произносит будет писаться в двух вариантах с «–ичем» и без него).

- Учту, ваша милость.

- Не называй меня так, - снова поправил боярин, - а зови «господин».

Мазепа низко поклонился.

- Так что ты можешь сказать о нем?

- Я Самойлова знал мало. Он был старше меня по летам да и положением.

- Говорят он к татарам льнет.

- Это так, мой господин. Я сам слышал как он однажды сказал у Дорошенки: «За кого крымский хан, тот и будет пан».

- Вот как, - произнес задумчиво Матвеев и потом продолжил:

- Тебе, Иван, придется познакомиться с ним поближе. По велению царя-батюшки ты будешь теперь служить у гетмана Самойлова. Входи к нему в доверие и тайно сообщай человеку боярина Ромодановского все, что услышишь от него предосудительного. Ну, а потом… если будешь мил нашему царю, то и сам станешь гетманом… Не благодари. Не время.

- Как так, господин, - воскликнул Мазепа, падая на колени у ног боярина, - вы даете мне свободу! Уже за это я буду век благодарен царю московскому и вам, батюшка Артамон Сергеевич!

Макаров, рассматривая согбенную спину будущего гетмана с удовлетворением отмечал, что она у него гибкая, а сам он изрядно покладист. Его чуть пригреть, заинтересовать, возвеличить, и он будет как добрый конь рыть землю копытом.

- Встань, Иван, и расскажи, как ты относишься к запорожским казакам?

- Они все, господин, гультяи и бандиты. Им лишь бы на раде с выпученными глазами что-то проорать, да саблей помахать. И единства нет среди них, господин. Одни недовольны москалями, простите, Москвой и хотят союза с Крымом. От татар они получают выгоды от соли и рыбы, которую вылавливают в их владениях. Другие - желают быть под Москвой. Она жалование исправно платит. Вот на таком животном уровне, господин, они и существуют. Одним словом - скоты.

«Да, этот, как Дорошенко, с турками не снюхается, и не Самойлов - в зубы запорожцам заглядывать не станет», - подумал Макаров, а вслух спросил:

- А как они относятся к Польше.

- Здесь у них единство, господин. Они, и не только они, а вся Малороссия, ненавидят Речь Посполитую. Народ не может забыть того мытарства, что было при панах.

- А что ты скажешь о самой Речи Посполитой, которой так долго и преданно служил?

- Как я думаю, мой господин, ей погибнуть суждено!

- Вот как. Интересно. И почему же?

- Уж слишком самоуправно ведут себя шляхтичи. Их не порядок интересует, а верховенство. Они грызутся между собой, как собаки, но, как волки, стаей, набрасываются на своего короля. Только возле кормушки, до которой кому дорваться удается, эти свиньи хрюкают одинаково, но на всех, понятно, места не хватает. Если бы не ксендзы, которые их сдерживают, они давно бы перегрызли друг другу глотки, а Речь Посполитая сгинула бы.

- Интересное суждение, - заметил Матвеев.

«Кроме покладистости, - подумал он, - этот «неполноценный» шляхтич обладает и рассудительностью».

- Ну, побудь в Москве пару дней, - сказал Матвеев. - Завтра получишь царское жалование, а мы тем временем подготовим письма для Дорошенко и Самойлова. Отвезешь их и останешься у Самойлова. Он даст тебе подобающую должность, а там… В общем иди.

Мазепа не трогался с места. Он усиленно о чем-то думал.

- Можно вопрос, господин?

- Говори, - милостиво разрешил Матвеев.

- Вы упоминали о моем гетманстве. Это серьезно?

- Будешь верно служить, станешь им.

- Век буду благодарен! Более преданного слуги у царя-батюшки не было и не будет!

В ожидании отъезда, Мазепа прогуливался по Москве, заходил в каждую встреченную церковь, молился, ставя свечу за свое будущее гетманство.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Осенняя мгла окутала город Батурин - резиденцию гетмана Малороссии Ивана Самойловича, померкли позолоченные купола церквей и шпили замка, засвети­лись окна. Как правило, больше всего освещенных окон во дворце самого гет­мана, но сегодня правое крыло дома оказалось темным, только порой на черных стеклах отражались всполохи факелов, проносимых стражниками. Гетман затаился, приказав покоевому казаку никого не впускать, самому не входить и свечей не зажигать. Сам же сел у дубового стола, за которым обычно советовался с генеральными старшинами, и погрузился в тяжелые думы.

Прошло всего ничего с тех пор, как в марте 1681 года от рождества Христова Московия заключила мир с татарским ханом Мурад-Гиреем. На целых двадцать лет. Сколько радости было после этого! Послов, возвращавшихся из Крыма в Москву, малороссийское духовенство встречало крестами и святой водой, пол­ковники и сотники - конным войском, со знаменами и литаврами, посполитые хлебом-солью. Всем было радостно от сознания, что кончились разорительные набеги крымцев, и теперь без боязни можно сеять хлеб и рожать детей. Сам гетман по-отечески обнимал послов, благодарил их и низко кланялся.

Едва поменялась в Москве власть - умер Феодор, и воцарились малолетки Иван и Петр, а над ними их сестра Софья, как Московская Русь, примкнув к Священной лиге католических государств, получила «вечный мир» с Польшей. Речь Посполитая уступила России Левобережье и Киев с прилегающими к нему землями. Москва же обязалась порвать отношения с крымским ханом и в следующем, 1687 году, послать свои войска на Крым.

Это и выбило Самойловича из обычного состояния. Гетман и раньше не скрывал, что, несмотря на продолжающиеся спонтанные набеги отдельных татарских племен, он против войны с крымским ханом. Знали об этом и в Москве, но не посчитались с ним! Как он посмотрит в глаза своей старшине, когда та поймет, что в Москве им пренебрегают? А всё то штучки боярина Васьки Голицына. Ему хорошо отираться под боком у царевны Софьи и нашептывать ей свои гибельные помыслы. И вот, стремясь сделать приятное своему кобелю, снесла сия квочка тухлое яйцо, смрад от которого убьет всё, что было сделано хорошего до нее. Болваны, олухи царя небесного! Он тяжело вздохнул. Нерадостные мысли, как тяжелые чугунные шары, катались в его горемычной голове.

Он был уверен, что Турция не так страшна австриякам с поляками, как крымцы с их стремительной конницей. Вот и толкнули Московию на татар. Только ни сейчас, ни в ближайшем будущем овладеть Крымом никому не удастся. Этим по­ходом можно только разозлить татарина, от чего в последующем не будет спасения малороссийскому народу. Даже константинопольский патриарх Дионисий умолял московских царей не начинать войну с Крымом, ибо она повлечет за собой унижение единоверных с русскими греческих христиан. Напрасно.

Час назад ушел отсюда русский окольничий Леонтий Неплюев. Он передал гетману царскую грамоту, где цари призывали без печали и с легким сердцем начать приготовление к войне с басурманами. Неплюев думал, что таким вниманием - ведь сам московский воинский начальник вручил бумагу! - обрадовал хозяина Малороссии, но ошибся. Не может он всерьез принять царские отговорки, не будет слепо следовать их указивкам.

В грамотке лепечут о необходимости избавить Русскую землю от унижений и обид, наносимых бесчисленными татарскими набегами. Мол, христиан убивают и вылавливают, как зверей и, как скот, продают на невольничьих рынках Кафы. Мало того, Россия платит басурманам ежегодную дань. Хан берет деньги, а сам продолжает бесчестить и разорять нас. Все, что написано на этом листе, правда. Самойлович мог припомнить и другие обиды, но та правда - хуже кривды. Она призовет людей на подвиг, поднимет на борьбу, но низвергнет его в пучину бедствий. Нельзя бросаться в омут очертя голову, не проверив, нет ли там коряг. Во сто крат ухудшится положение народа, который посмеет потревожить полусонное зверьё. Взъярится оно и мало кому будет спасение!

Он понимал: решение принято - спорить бесполезно. От осознания этого конвульсивно пнул ногой табурет. Тот загрохотал, ударившись о шкаф. В дверях показался казак.

- Что-то случилось, ясновельможный пан гетман? - спросил он испуганно.

Первым порывом было отругать и прогнать ослушника, но не сделал этого.

- Покличь ко мне пана Мазепу, - сказал он, - и прикажи зажечь свечи.

Несколько лет назад отправил он Мазепу за провинность в Москву на казнь, а вернулся тот из столицы прощенный и обласканный. Лишь много позже Самойлович понял, почему этого христопродавца не наказали: очень изворотлив и услужлив, да и ума не занимать. А еще, не в пример многим, обширно грамотен, европейские языки знает, в том числе и латынь. Видимо, оценили то бояре и посчитали его грех, по сравнению с пользой, какую он может принести Московии на службе в Малороссии, не столь существенным.

И тут пронзила мысль: почему позвал к себе не генерального писаря Кочубея, ведающего всем делопроизводством и внешними отношениями, а генерального есаула Мазепу, в ведении которого только инспекция гетманских войск? Почему?! Досадливо поморщился, но исправлять ошибку не стал - что сделано, то сделано.

Мазепа вошел, снял шапку с белыми перьями и низко поклонился. Он был одет в дорогой кунтуш с есаульскими кистями, лицо не заспано.

- Ты, пан Мазепа, еще не ложился, что, как стеклышко, предстал передо мною?

- Нет, я уже спал, пан гетман. Но много ли надо казаку, чтобы собраться, когда сам ясновельможный пан гетман к себе призывает?

Гетману пришелся по душе ответ шустрого есаула.

- Тогда - читай, - миролюбиво произнес он и щелчком пальца послал в сторону Мазепы грамоту.

Тот уже знал о ее существовании: Неплюев накоротке виделся с есаулом и, отметив холодный прием Самойловича, передал его слова: «Увидите, что не все из московских чинов благодарны будут за разрыв мира с государствами Турским и Крымским хитростию польскою» И попросил Мазепу внимательно отследить дальнейшие действия гетмана.

Самойлович, не пригласив есаула присесть, занял место у торца стола и стал наблюдать за выражением лица подчиненного. Оно было бесстрастным, ни один мускул не дрогнул. Да, вышколили его проклятые ляхи. Спросил:

- Что скажешь?

Мазепа не спешил с ответом, хотя уже знал, что скажет. Делал вид, что думает. Наконец произнес:

- Всё тут божья правда, ясновельможный пан гетман. Как ветер уносит осенний лист, так и мы сметем татар и воссоединим под благодатью православия оба бе­рега Украины. А когда окрепнем, то и ляхи перестанут кричать: «Пусть погибнет поганая Русь!» Им впору будет о своей погибели подумать!

От удивления - как закрутил сучий выродок! - гетман долго молчал. Наконец проговорил:

- Как ты, генеральный есаул, можешь так легковесно решать военные вопросы? «Сметем как осенний лист!» Кто сметет? Ты?

- Стрелецкие войска сметут, а их будет не менее ста тысяч. Ну и мы подможем, - спокойно ответил Мазепа.

Самойлович чуть не задохнулся от возмущения.

- Неужели не понимаешь - будь стрельцов хоть десять раз по сто тысяч, им это не поможет! Они и Татарскую пустыню не сумеют перейти. Наши казаки на конях от безводья и бескормицы гибнут, а тут пеши, с громадным обозом! А если степь подожгут!?

- Наши дозоры и должны тому помешать. А вообще можно выйти ранней вес­ной, когда сочная трава кругом.

- Грязь месить!? Москальские обозы так наволокут на колеса грязи вперемешку с травой, что десяток бугаев телегу с места не сдвинут!

- По-вашему, нужно ослушаться царского указу?

- Дурень ты, Мазепа! Кто говорит «ослушаться»? Обсудить надо. Нельзя ради мира с ляхами с татарами воевать! Вспомни: ляхи уже обещали нам быть рав­ными с ними. Что из этого получилось? Их панщину народ до сих пор проклинает. Лях сам в неправде живет и нас под распятие волочит! По мне лучше турецкий намаз, чем латинская месса. Не может быть союза с христопродавцами!

- Я человек подневольный, ясновельможный пан, - смиренно заметил есаул. - Что со мной обсуждать? Скажут собираться в поход - на коня и вперед.

Самойлович долго смотрел на него сквозь насупленные брови и думал, что с этим человеком такое действительно не обсудишь. Но сказал другое:

- Видно, рано, Мазепа, я тебя есаулом сделал. Языком ты болтать горазд, а мыслишь, что корова привязанная. И зачем я позвал тебя в этот трудный час, не знаю! Иди!

Мазепа поклонился и вышел. Ему претил этот зарвавшийся сын попа, волею судьбы ставший гетманом. Раньше старался быть покладистым и добрым, но стоило Дорошенко лишиться власти и потеряться в далекой Сибири, как Самойлович возгордился - он гетман не только Левобережья, но и всей Украины! Так вознесся, что не сам в церковь за дарами ходит, а священники ему их в покои носят. А уважаемых людей ни во что ставит, даже самые знатные казаки стоят перед ним с непокрытой головою. Перед народом и войском только в карете показывается.

Для себя Мазепа решил, что Самойлович homo novus и порядочная свинья, если его, высокообразованного шляхтича с привязанной коровой сравнивает. При первом же удобном случае он вспомнит ему эту корову.

***

Что за Татарская пустыня, о которой вспомнил Самойлович? Ее нет ни на одной карте мира. Так о чем речь? А вспомнилось гетману земное пространство, на котором ныне уютно расположились Запорожская и Херсонская области. В описываемое время то место называли еще Диким полем или Восточным Ногаем. Здесь кочевали татары-ногаи, подданные крымского хана.

Вся эта страна представляла собой равнину с редкими холмистыми возвышенностями. Реки, кроме Днепра, несут в себе незначительное количество пригодной для питья воды, а в летнюю пору превращаются в ручейки или вовсе усыхают. Нет воды, нет и лесов. Изредка можно встретить кустарник. Отсюда и «пустыня».

Но почвы тут - одни из самых плодородных. После схода снега в отогретой земле раздуваются луковицы и безудержно выстреливают толстыми мясистыми ростками. Вслед за ними показываются острые, как ножи, зеленые листочки ириса и длинные бледно-зеленые листья тюльпанов. Каждый теплый день прибавляет густоты зеленому ковру, усыпанному скромными полевыми цветами, но скоро они пропадают в зеленой мураве, и только стройные стрелки тюльпанов еще некоторое время гордо высятся над нею. На смену им придут красные маки. Из полезного человеку – дикий лук, чеснок, спаржа. Да еще конопля, из которой турки делают фитили.

Но все эти прелести можно наблюдать только ранней весной. Ближе к лету, под жарким солнцем и в частое бездождие, трава, которую не успела съесть скотина, превращается в сухие заросли, теперь уже для скота несъедобные, пешему продвижению мешающие. Нещадно палящее солнце, сухой ветер, несущий в виде пыли остатки пересохших растений. Если вспомнить об отсутствии воды, то можно пожалеть пешехода, вынужденного преодолевать это земное пространство, как мы знаем, названное людьми Татарской пустыней.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

По негаданному стечению обстоятельств в ту самую пору, когда Самойлович страдал над царской грамотой, царевна Софья Алексеевна у окна Золотой палаты всматривалась в сумеречную московскую мгу. Вот едва освещенное факелами Красное крыльцо, а за ним - громада Благовещенского собора. Спокойно сейчас в Кремле, чего не скажешь о ее собственной душе. За спиной царевны боярин Голицын тоже смотрит в окно, пытаясь понять, что там так заинтересовало его любимую. Не найдя ничего примечательного, ласково спросил:

- Софьюшка, ты призвала меня к себе, чтобы вместе пялить глаза в пустую ночь?

Царевна недовольно передернула плечами.

- Молчу, молчу, - поспешно проговорил боярин.

- Молчи не молчи, а дело сделано, - ответила царевна.

- Ты о чем, моя несравненная?

- Все о том же.

- О договоре с поляками? Разве мы не все уже обсудили? Единственно, что мне во всем том не нравится, что ты назначила меня командовать крымским походом.

- Кого ты предлагаешь взамен?

- Назначить боярина Шакловитого. Он - начальник Стрелецкого приказа, ему и командовать.

Софья в свои 29 лет выглядела на все 40: лицо изрезано мелкими морщинами, в волосах проседь, в глубине больших карих глаз несусветная тоска. Лет пять назад, казалось, износу ей не будет, а тут… Постоянная боязнь потерять власть, бесконечные государственные хлопоты…Сердце Голицына непроизвольно сжалось: не смог уберечь ее от неженских забот. Софья доверила ему самый высокий пост в государстве. Как писалось в назначении, Голицын «царственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегатель». Какой он «оберегатель», видно на Софье.

Многим казалось, что царевна допустила оплошность, поставив его на столь высокий пост. Но ближайшее окружение знало, что этот сорокатрехлетний казистый мужчина, в безрыбье на преданных людей, пришелся Софье очень кстати.

Царевна отошла от окна и тяжело опустилась в кресло.

- А ты подумал о том, кто будет здесь, в Москве, если Шакловитого убрать, порядок поддерживать, стрельцов на место ставить?

- Я и буду ставить.

Софья грустно улыбнулась.

- Ты человек умный и образованный, Василий, но необходимой в таких делах жестокости у тебя нет. Ты мог бы казнить Хованского, как это сделал, не раздумывая, Шакловитый?

- Наверное, нет, - повинился Голицын.

- Вот и я так думаю.

- А ты подумала, Софья Алексеевна, что будет, если мы не победим татар? Ведь сразу мне все, что было и не было, припомнят. Милославские только и ждут, как бы меня унизить, а Нарышкины - уничтожить. Кто тогда будет тебе содействовать?

- Думала. И теперь меня день и ночь мысль мучит: а не ошиблись ли мы, заключив союз с Польшей? Может, лучше было оставить всё как есть?

- И отказаться от Киева?

- Так всего на два года нам его отдали.

- Теперь он вечно наш.

Софья устало прикрыла глаза и, не открывая век, сказала:

- Я призвала тебя помочь мне разобраться с гетманом Самойловым. Он говорил, что союз с христианскими государствами - дело хорошее и Польша должна отказаться от Киева, а теперь другое калякает. Как ты думаешь, почему?

- Дело в том, царевна, что у малороссов неистребимая вражда к ляхам, вызванная вековым засильем Польши на их землях. Они еще твоего деда просили избавить их от польского господства, но тогда им отказали. А тут еще принадлежность к римскому костелу.

- Костелы и раньше были, но Самойлов был за союз, а теперь против.

- Никто его особо и не спрашивал. Он мирился, пока не узнал, что одним из условий договора был отказ от мира с татарами. Думал, что поляки отдадут Киев за здорово живешь.

- Может, мы действительно совершили ошибку?

- Не думаю. У твоего царства не будет будущего, если в политике мы станем опираться исключительно на турок и татар. Обрати внимание: король польский и цесарь австрийский, объединившись, блестяще одолели турка под Веной. Уже и король французский посматривает в их сторону, так почему мы должны быть с левого боку? Самойлов не может понимать этого в силу своей малороссийской ограниченности. Вспомни, из всех гетманов только Выговский сообразил заключить с поляками договор, но и из того получился пшик. Нет ничего удивительного, что Самойлов пытается протестовать.

- Но как его переубедить?

- А нужно ли? Его обязанность - подчиняться, - ответил Голицын, садясь напротив царевны на низкий стульчик.

- Нет, Васенька, гетман - не слуга российского престола, а союзник, с ним надо договариваться.

- Хорошо, будь по-твоему. В Малороссию по делам церковным едет думный дьяк Украинцев, так я поручу ему поговорить с Самойловым.

- Согласна. Но пусть разговор с гетманом у дьяка будет на первом месте, а церковные дела на втором. Пойми, Василий, в руках гетмана успех или неуспех наших с тобой дел.

Царевна ласково посмотрела в преданные глаза боярина и, убедившись, что он не собирается возражать, спросила:

- Знаешь, что мне еще не нравится, батюшка мой?

- Скажи, Софьюшка.

- Ты еще не начал поход, а уже думаешь о его неудаче.

- Так это же естественно, моя царевна! Главный воевода должен все предвидеть, иначе можно вляпаться в такую лужу…

- Может, посвятишь меня в свои сомнения? Под твоей рукой будет сотня тысяч хорошо обученного войска, да Самойлов с казаками. Ты сам мне говорил, что этого вполне хватит, чтобы противостоять татарам.

- Все это так. Приди татары к нашим рубежам со всем своим войском, то были бы неминуемо разбиты, а так нам нужно идти к Перекопу.

- Какая разница, кто куда придет? В шею тебя никто не гонит, иди не торопясь, береги людей и лошадей. Насколько я знаю, больших рек на пути не будет, кругом ровная степь.

- Ты права, моя царевна, но какая степь? Безлюдная, безводная, выжженная солнцем.

- Но татары ее преодолевают и возвращаются с полоном.

- Татары и ногаи, Софьюшка, совсем другие люди, чем мы. Они набьют живот конским мясом и могут несколько дней не есть, а захотел - у него под седлом и в переметных сумах сухой творог, вяленое мясо, пшено, каленое на огне. Да и пушек у них нет. Они идут в поход без обозов, а у нас на каждый полк 375 подвод, а полков будет около сотни. Вот и считай, сколько их будет тащиться за войском. А как учит итальянский фельдмаршал Монтекуколи, голод гораздо свирепее оружия и более разоряет армию, нежели битва.

- Ты что, пустые подводы будешь везти за собой?

- Конечно, нет. Но ты, царевна, призываешь не торопиться, а каждый день будет съедать сотни пудов провианта и фуража, поэтому чем быстрее мы придем к конечной цели, тем лучше.

- Так в чем же сомнения, Василий, если ты все предусмотрел?

Голицын прикрыл ладонями бархатистые кисти рук царевны у нее на коленях, и ему показалось, что через них струятся два ручейка тепла.

- Моя царица, - сказал он проникновенным голосом, - в наш коварный век невозможно просчитать каждый шаг, поэтому нужно быть готовым ко всему. Единственно, о чем молю: пусть ангелы Господни осеняют наш путь.

- Бог сейчас со мной, я знаю, - задумчиво ответила Софья, и руки ее дрогнули, - но почему-то все равно тяжко мне. Поэтому, Васенька, тебе одному доверяю свою судьбу. Вернешься с победой - быть нам вместе, нет - разлучат нас завистники. А теперь иди.

***

В ноябре того же 1686 года в Батурин приехал думный дьяк Емельян Украинцев. Его ввели в большой двусветный зал, где было много золотой росписи и голубых шелков, каменный пол укрыт яркими коврами. По длинным стенам стояли лавки, покрытые сукном, а у короткой стены – кресло, отделанное золотом и обитое темно-красным бархатом. Чем не трон? Чем не царские хоромы?

В кресле, развалившись, сидел гетман в шелковом жупане, подпоясанном тканым золотом поясом. Над рысьей шапкой с золотой бляхой высоко вздымались два пышных белых пера. Украинцев подумал, что любовь к такому украшению гетманы переняли от поляков.

При виде вошедшего, Самойлович отослал от себя казаков, поднялся и пошел ему навстречу. Обнялись и, взяв гостя под руку, гетман повел его в угол, где стоял невысокий столик с креслами.

- Здесь и поговорим, - сказал он.

Двое казаков внесли и поставили на стол позолоченного серебра чаши и кувшины с вином. Такой прием Украинцеву показался странным. Зачем встречаться в огромном зале, чтобы сидеть друг против друга в углу его? Почему, кроме гетмана, никто не принимает участия в их переговорах? Возможно, Самойлов хочет показать высокопоставленному москалю, что не в мазанке живет и при обсуждении государственных дел ни в чьей подсказке не нуждается?

После короткой молитвы и тоста за здоровье великих царей и их сестры царевны Софьи, обсудили превратности дальнего путешествия в осеннюю непогоду. Только после этого Самойлович спросил:

- Чем обрадуешь старого казака, Емельян Игнатьевич?

- До царевых ушей дошло, уважаемый Иван Леонтьевич, что ты осуждаешь «Трактат о вечном мире», заключенный в этом году с Речью Посполитой.

- Это наветы моих врагов, Игнатий Емельянович - поспешно возразил гетман. - Я не против мира с ляхами, я против того, чтобы им в угоду войну начинать с татарами. При том я уверен, что одним походом Крым не завоевать. Даже если возьмем Перекоп, зимой в Крыму нам туго придется, с голоду и поветрия тамошнего многие помрут. А главное - я полякам не верю. Они люди лживые и вечные нашему и московскому народу неприятели, поэтому за нашей спиной могут заключить мир с татарами, а то и ударить.

- Какие основания у тебя есть утверждать такое?

- Ты меня удивляешь, задавая такой вопрос. Когда в Москве была недавняя стрелецкая смута, король польский радовался ей, желая Москве еще большего зла. Он подсылал к нам лазутчиков с прелестными письмами, где бесчестил бояр и думных людей, а султана и хана призывал к войне против государей. Я уже не говорю о том, что он беспрестанно хлопочет, чтобы меня отравить, зарезать или задушить.

- Это так, Иван Леонтьевич, но есть еще и высшие интересы, которых ты знать не хочешь или, может, действительно не знаешь. Великие государи в это дело вступили не для того, чтобы римскому цесарю или польскому королю помочь. Они хотят не дать туркам их осилить. Если это случится, то цесарь и король вынуждены будут с турками повернуть на нас. Тогда на нас не сила, а силища попрет.

- И все же великим государям не нужно с турками и татарами мир нарушать, что после великой и страшной войны заключил блаженной памяти великий государь Феодор Алексеевич, да и моя служба при том в радении была. И теперь все это разорвать? Только мира после этого не скоро сыщешь.

Самойлович отпил из чаши и продолжал, вкладывая в свои слова выстраданное в долгих размышлениях:

- А войну чего ради начинать? Прибыли и расширения границ никаких не будет. До самого Дуная владеть нечем - все пусто. Крыма никакими мерами не завоюешь, а если завоюешь, то не удержишь. Воевать за церковь Божию? Церковь греческая у турок в утеснении не пребывает. Так будет еще долго. А тут вблизи нас церковь Божию король польский гнобит, всё православие разорил, несмотря на договоры с великими государями. Разве не так?

- Все так, - согласился Украинцев, - но только турки и татары - вечные христианские неприятели. Они с нами мир сохраняют только потому, что ведут войну с цесарем и королем. Теперь самое время над ними промышлять. Теперь все государи христианские против них вооружаются. Если мы в этом союзе не будем, то решат, что мы ближе к басурманам, чем к христианам.

- И ты в этом стыд видишь? - удивился Самойлович. - Каждый о своей целости и прибыли волен думать. А без корысти зачем в союз вступать? Больше позору нет, как иметь мир и потерять его. Поляки брешут, что их все христианские государи поддерживают. Если сейчас они помирятся с турками, то мы можем с татарами сговориться. Я сам берусь за это.

- Не пожелают великие государи басурман нанимать на разлитие крови христианской.

- Какой в том грех? Короли польские призывали татар и турок против Московии. Кто ни есть, только б мне был друг и в нужде помощник. Таково правило.

- Есть еще одна причина воевать с Крымом, - объявил дьяк. - Только об этом не разноси. Государство наше стало обширным и многолюдным. Теперь многие люди желают службы и без войны жить не могут. Им прокормиться нечем, а на войне получают большое жалование. Если службы не будет, то опасно от такого многолюдства. Так у нас, так и у вас в Малороссии. Как бы они и над тобою какого зла не сделали. Подумай над этим.

- У меня все остережено, - заверил гетман. - Полковники - верные мне люди. Если чернь и зашевелится, то тысячи четыре конных и пехотных людей у меня всегда наготове, да и стрельцы московские под рукой. Одно тебе скажу: нельзя менять золотой мир на железную войну. Это мое последнее слово. Так и передай великим государям.

На этом и закончился столь сложный разговор двух государственных мужей. Московскому правительству стало ясно, что Самойлов пытается вести самостоятельную политику. Чтобы задобрить, великие государи пожаловали ему 52 крестьянских двора в Пронском уезде.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Как говорится, скоро сказка сказывается… Только к маю «Оберегатель», он же и Главный воевода князь Голицын сумел подготовить свое войско для большого похода на Крым. Перед тем был произведен смотр. На несколько верст растянулось построение - будто вся Россия собралась. Были тут и даточные люди, крестьяне, в основном пехота и драгуны, беспоместные дворяне и боярские дети - рейтары и гусары. Не обошлось и без стрельцов. Все они были одеты в длинные суконные кафтаны, шапки и сапоги. Полки различались цветом воротников. За каждым полком располагалась главная мощь армии - артиллерийские расчеты. А совсем вдалеке обозные телеги, груженные боеприпасами и войсковым пропитанием.

Вот в чело войска перед строем проскакал на аргамаке Главный воевода в сопровождении своего штаба. Он останавливался у каждого полка и, окинув его пытливым взором, говорил короткую речь – напутствие: «Нам предстоит сражаться с жестоким врагом. Выбора не будет: или ты его дави, или он тебя задавит. Ни милости, ни прощения в бою ему не давай. Подлинно известно, что от татарина в несчастии своем ни того, ни другого не получишь».

Под крики «ура» Голицын продвигался вдоль своей армии, пока не остановился у конной группы рейтар. Ему бросилось в глаза, что командиры полков князья Долгорукий и Щербатов и их старшие офицеры, вопреки уставу, были одеты в черные сюртуки, в черные же штаны и сапоги. Даже попоны на лошадях были черными, на древки протазанов (плоских пик) привязаны черные же ленты. «К чему этот траур? Что за непотребный маскарад?» - удивился про себя Голицын, но вспомнил вчерашнее офицерское собрание, на котором призывал командиров к самоотверженной службе, заботливому отношению к подчиненным в походе и целеустремленности на победу. После чего попросил слово Долгорукий:

- То, что вы сейчас сказали, сиятельный князь и воевода, мы тоже читали у Раймунда Монтекуколи. Вы нас не удивили, но пока вы вдыхали запахи важных государственных бумаг, я и другие господа офицеры дышали пороховой гарью на полях сражений и слагали головы во славу нашего Отечества и великих государей, поэтому у нас есть законное право спросить: ваше сиятельство, вы хорошо подумали, замышляя этот поход? Как наше войско, нещадно палимое солнцем, сумеет преодолеть более пятисот верст по пустынной и безводной степи?

Офицерское собрание настолько оживилось, что стало ясно - не один Долгорукий так думает. Голицын не ожидал такого выпала, поэтому замедлил с ответом.

- Господа офицеры, я знаю об ожидающих нас трудностях, поэтому сделал все необходимое для их преодоления.

Он подробно рассказал о продовольственных и фуражных запасах, сложенных на подводах, и заверил:

- По нашим расчетам, всего этого должно хватить до Перекопа и даже дальше, а там пополним припасы за счет противника. Эти расчеты, господа офицеры, подтверждены боевым опытом всех армий Европы.

- Если не ошибаюсь, ваше сиятельство, - заметил Долгорукий, - мы идем воевать не с Европой, а с Азией и воевать будем не с культурными шведами, а с дикими ордами татар.

- Вы хотите сказать, что шведская армия слабее крымской?

- Она не слабее, она другая. Поэтому и тактика ведения войны с татарами должна быть иная.

- Господа офицеры, - твердо ответил Голицын, - мы не вовремя начали теоретические споры. Завтра начнется поход, и ваша задача - закончить приготовления к нему и совершить его без потерь и суеты. И выкиньте из головы сомнения, разлагающие вас, а через вас и армию.

На этом закончилось то собрание и все было бы забыто, если бы не это демонстративное выступление против идеи похода.

Чтобы не смущать войско скоропалительными действиями, Голицын спокойно проехал мимо бунтовщиков и, закончив объезд, приказал начинать поход. Войско перестроилось в походные колонны и начало движение в сторону Крыма.

Высшее командование армией осталось на месте. Из рейтарских полков были отозваны Долгорукий и Щербатов.

Они вошли в шатер Главного воеводы в том же черном одеянии, поэтому выглядели воронами, залетевшими невзначай в цветущий яблоневый сад. Голицын, сидя один за штабным столом, молча рассматривал бунтовщиков.

- Чем объяснить, господа офицеры, ваш неуставной наряд? - наконец спросил он.

Шаг вперед сделал Долгорукий, а за ним и Щербатов. Видимо, он никак не хотел числиться в отступниках. «Что ж, - заметил про себя воевода, - придется обоих наказать примерно и одинаково». Долгорукий сказал:

- Это, господин воевода, мой последний вопль перед пагубным и авантюрным походом. И я рад, что вы его расслышали среди славословий в свой адрес.

- А вы, князь? - обратился Голицын уже к Щербатову.

Тот был не так красноречив как его собрат по оружию, поэтому ответил просто:

- Я придерживаюсь тех же мыслей.

- Вы, конечно, понимаете, господа, что ваше траурное одеяние пагубно подействовало на настроение всех, кто видел вас в нем. Или вы забыли, как целовали крест, присягая их величествам?

- Мы ничего не забыли, ваше сиятельство, - заметил Долгорукий, - и хотели лишь обратить ваше внимание на наш протест.

- Вы этого добились, господа, - хмуро заметил Голицын. - Не скрою, что весьма удручен вашим поступком. Надеюсь, и их величества оценят его по достоинству.

Воевода обратился к адъютанту, стоявшему в стороне:

- Милейший, пригласите сюда писаря. Я хочу продиктовать письмо боярину Шакловитому в присутствии этих господ.

Только имя этого жестокого начальника Стрелецкого приказа заставило провинившихся вздрогнуть. Когда писарь занял свое место, Голицын встал из-за стола и принялся мерить шагами свободное пространство шатра. Затем, остановившись над головой писаря, приступил к диктовке. Он сообщал о начале похода, о высоком моральном состоянии войска. Тут присовокупил случай с переодеванием, подчеркнув, что «если им не будет указу, будут все так делать». Перечислив фамилии и звания виновных, он просил Шакловитого поставить государей в известность о пагубном влиянии виновных на настроение в войсках и закончил письмо такими словами: «…а если не будет указа, то делать нам с ними нечего; чтобы не потакнуто было, так бы разорить, чтобы вечно в старцы, и деревни неимущим того часу раздать; учинен бы был такой образец, чтобы все задрожали».

Неизвестно, задрожали бы «все», но одетые черное князья затрепетали. Они поняли: их театральная выходка грозит им полным разорением, изгнанием из армии и превращением «вечно в старцы».

- Вот так, господа, - сказал Голицын, перечитывая текст. - Можете отправляться к полкам. Придет ответ из Москвы, тогда снова встретимся.

Молодые князья словно приросли к месту.

- Идите, идите, - проговорил боярин, беря в руку перо.

- Позвольте повиниться, ваше сиятельство, - дрожащим голосом произнес Долгорукий.

Голицын отложил перо и внимательно посмотрел в его сторону.

- Слушаю.

- Ваше сиятельство, - заговорил Долгорукий уже другим тоном, - я признаю свою вину и готов понести какое угодно наказание по службе, но не разоряйте, ваше сиятельство! Обещаю, впредь подобного не случится, я смою свой позор кровью!

- А вы что молчите? - обратился Голицын к Щербатову.

Тот низко поклонился:

- Прошу о том же, ваше сиятельство!

- Я прощу вас, мои любезные, только после того, как вы повинитесь перед всеми полковниками нашего войска.

- Мы готовы это сделать! - поспешил заверить Долгорукий, и за ним эти же слова повторил Щербатов.

Так благополучно был завершен первый конфликт в этом трудном походе.

***

На реке Самаре состоялась встреча российской армии с казацким войском гетмана Самойловича. Казаков было вполовину меньше, но вкупе то была громадная армия, противостоять которой в открытом бою татары никак не смогли бы.

Степь, ровная, как стол, манила цветущими далями, а уходящий ввысь бархатисто-синий небосвод напоминал купол громадного храма. Под ним непрерывно звучали звонкие трели жаворонков, пронзительные россыпи щевриц и грозный клёкот степных орлов. С земли им навстречу неслись тревожные посвисты сусликов. Стаи голодных диких гусей, казарок и дроф проносятся над головами и без страха садятся в траву, чтобы пощипать молодые ростки.

Сотни тысяч сапог, копыт и колес, протаптывая себе дорогу сквозь зеленый разлив, мнут его, выжимая из травы одуряющие ароматы, дышать которыми одно удовольствие. Многие, кого пугали «татарской пустыней», посмеивались над своими былыми страхами.

Голицын каждый день посылал в Москву депеши, в которых указывал, что поход продолжается благополучно, и татары не смеют выйти навстречу грозному царскому войску. Но май сменил июнь. Трава пожухла, побелел небосвод, а в его бездонной высоте царствовали уже не пичужки, а жгучее солнце. Ночи не приносили облегчения.

Самойлович несколько раз предлагал Голицыну повернуть назад и не гневить Бога, но воевода был упрям, и поход продолжался. Жара не спадала. Ручьи повсеместно высохли, а реки превратились в ручьи, из которых только козу и можно напоить. Многие всадники спешились: лошади и без седока едва передвигали ноги. Трава стала ломкой, а пыль едучей. Она оседала на потных лицах, въедалась в глаза и запекала губы. Войско страдало от жары и жажды, но, понукаемое волей главнокомандующего, продолжало двигаться в сторону Перекопа.

Преодолели большую часть пути, но многие офицеры чувствовали, что оставшуюся им не осилить. По привычке, обращались к Долгорукому с просьбой выступить перед воеводой с предложением прекратить движение вперед, но князь угрюмо отмалчивался, предоставляя право другим рисковать своим имуществом.

Если русское войско продолжало движение двумя организованными колоннами, то малороссийское потеряло строй. Каждый казак или группа их устремлялись по сторонам в поисках воды. Они забирались на курганы и с них пристально из-под руки всматривались вдаль - не блеснет ли где озерцо. Но увы.

В сводном отряде, который вел за собой генеральный есаул Иван Мазепа, началась суета, вызванная каким-то спором. Он подъехал и понял, что казаки сами ищут выход из сложившейся ситуации. Остап, один из самых скандальных казаков в отряде Мазепы, кричал:

- Куда прём? Москалям глаза застлали их воеводы, а мы, вольные казаки, почему за ними идем? Или жить надоело?

Раздался голос:

- Идем потому, что гетман нас ведет!

- Мне доподлинно известно, - выкрикнул сотник Накивайло - что Самойлович был против этого похода.

- Так чего же мы ждем? - изумился Остап. - Поворачиваем коней!

- Я тебе поверну! - крикнул Мазепа, въезжая в толпу. - Захотел на шыбеныце (виселице) ногами подергать!?

- Вот ты, пан есаул, пугаешь меня, - воскликнул казак, - а где на этом пустыре ты хоть одно деревцо найдешь? Не на этой ли сухой травке ты доброго казака захочешь повесить?

Раздавшийся хохот насторожил Мазепу. Стать смешным - потерять власть, поэтому поспешил строго сказать:

- Для таких, как ты, в московском обозе припасено несколько готовых шыбеныц. Стоит сказать кому следует, и их тут же установят. Так что - поостерегись.

И обращаясь уже ко всем казакам, крикнул:

- Не превращайтесь в гультяев, казаки! Берите пример с московских. Они идут и не ропщут, а им труднее, чем вам, они непривычны к такой жаре, а вас каждый год солнце опаляет.

Накивайло отъехал в сторону и, собрав вокруг себя нескольких казаков, что-то нашептал им. Те сразу помчались от войска в сторону Крыма. Сотник вернулся и услышал спор о каменных бабах, воздвигнутых на многих курганах.

- У нас в Покутье, на Галичине, - говорил Гераська, - бывают двуликие каменные бабы, и зовут их «Лёля и Полёля», так…

- И неправда, - перебил его Яким Вечорка визгливым, почти женским голосом, - их по-другому кличут: Даждьбог и Лада. Бабы соскабливали с них камень и лечились. Помогает. А если выкопать их и положить на землю плашмя, вскорости дождь пойдет.

- А вот и нет! - возразил третий казак, Варавка, - их кличут «Кум и Кума». И история есть к тому.

- Говори!

- Возвращались кум и кума с церкви после крещения ребенка и остановились под курганом, чтобы поснидаты. Выпили горилки, и полез после того кум на куму.

- Так плоха та кума, что под кумом не была, - выкрикнул кто-то из толпы.

- Так и вступили в блудный грех, - продолжал Варавка, - после поднялись на курган, чтобы дорогу посмотреть, да так там и остались в каменном обличье.

- Дурак ты, Варавка, - заметил Накивайло. - Сколько я видел этих сдвоек, не перечесть, - и все это кумовья?

Не дал разгореться новому спору Мазепа. Обращаясь ко всем, сказал:

- Вот тут Яким говорил о дожде. Давайте и проверим, прав он или нет. Когда встретите сдвоенную каменную бабу, выкопайте и положите, как Яким укажет. Пойдет дождь - а он нам сейчас ой как нужен! - я ему сам чашу оковыты налью, а не пойдет - придумайте ему наказание сами.

Не дожидаясь, какую меру воздействия придумают казаки Якиму, Мазепа поспешил в стан Самойловича, чтобы доложить ему о нездоровом настроении казаков.

На горизонте показалась дымная полоса. Приблизились: горит трава. По рядам пронеслось: «Степь татары подожгли!» Татар никто не видел, но кто другой мог такое сделать?

Голицын собрал военный совет:

- Что дальше будем делать, господа?

Единственно Самойлович пытался доказать необходимость возвращения. Остальные предлагали идти вперед, надеясь, что ширина выжженной степи невелика. Прошли половину дня, задыхаясь от гари, как набежали тучи и разверзлись хляби небесные. Пожар был потушен потоками воды, по степи побежали бурные ручьи, сначала черные от сажи, а затем желтые от глины. К ним бросились и кони, и люди. Жажду утолили, но на ногах пудовыми гирями повисла грязь. Голицын приказал обозу остановиться и ждать, пока не просохнет земля, а остальное войско продолжило путь.

Так шли еще день и когда прикинули, то оказалось, что за два дня преодолели только половину дневной нормы. К тому же начался падеж лошадей от усталости и бескормицы и массовые случаи заболевания солдат и офицеров по причине невыносимого зноя и дымного воздуха. А впереди все та же черная степь. Зеленой травы для корма лошадей и освежения воздуха разведка не обнаружила.

На этот раз на военном совете не было разногласий. Все, в том числе и Голицын, понимали, что продвижение вперед чревато тем, что к Перекопу явится настолько обессиленное и небоеспособное войско, что татарам останется всего труда: загнать его бичами в Крым, а там продать на галеры. Было принято решение возвращаться.

Обратный путь был похож на бегство. Откуда только силы взялись? Наконец преодолели выжженную степь, и стало легче дышать. В конце июня вышли к Конским водам и остановились отдохнуть. Здесь воды и корма было вдосталь. Так бесславно закончился первый поход на Крым. Напрасно были потрачены громадные средства.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Стараясь сгладить удручающее впечатление от военных неудач, Голицын гордо писал, что татары так и не осмелились противостоять царскому войску, но ухитрились поджечь степь, чем создали непреодолимое препятствие дальнейшему продвижению, что и заставило прекратить столь успешно начатый поход.

Неожиданно последовал еще один удар. Спьяну некоторые казаки начали хвастать, что это они остановили великое московское войско, подпустив ему под нос «красного петуха». Называли сотника Накивайло, а затем и самого гетмана. По его, мол, попущению или даже тайному указанию был совершен этот преступный акт. Мотив прост: Самойлович тайно обещал хану не допустить разорения Крыма.

Софья понимала, что торжествующие злыдни возведут неудачу Голицына во Всемирный потоп и потребуют его низложения, а там и до нее доберутся. Чтобы не обострять обстановку, она велела Голицыну оставаться на месте.

С рекомендациями для «Оберегателя» она отправила верного Шакловитого. Кроме того, он должен был передать ратным людям доброе царское слово, а Самойлова похвалить за усердие в присутствии Голицына и, не упрекая ни в чем, сказать: «Великим государям известно, что в степи сожгли конские корма. Ты бы, гетман, про тот пожог велел разыскать виновных и наказать немедленно».

Только еще до приезда Шакловитого среди казацкого войска началось брожение. Враги Самойловича решили воспользоваться случаем и всю вину за неудачный поход возложить на него. Главный воевода косвенно поддержал недовольных.

На одном из привалов к Мазепе подошел незнакомый гусарский офицер и шепотом проговорил:

- Вас, господин есаул, сразу по темноте приглашает к себе его светлость князь Василий Васильевич.

В назначенное время Мазепа, прогуливаясь, будто невзначай оказался у шатра Голицына. Как только приблизился, перед ним приподняли полог, и он юркнул внутрь. Князь Голицын, одетый в польский шелковый кунтуш со сверкающими яхонтовыми пуговицами, приветливо поднял руку и указал на кресло возле себя. Мазепа, изрядно смущенный, - не баловал их Самойлович не только креслами, но и табуретами - присел. Ординарец подошел с серебряным подносом и поставил его на столике между ними.

- Для начала, ясновельможный пан, выпьем горячего шоколаду, - по-польски сказал Голицын, подвигая одну из чашек в сторону Мазепы. - Ты не возражаешь, если мы будем вести беседу на этом прекрасном языке?

- Наоборот, ваша милость, для меня Польша и ее язык, можно считать, родные. Жаль только, шляхта этого не поняла.

- Придет время - оценит, - ответил князь и тут же спросил: - Раньше приходилось отведывать этакую прелесть?

- Доводилось, ваша милость. При дворе короля вдосталь было этого изумительного напитка. Правда, ксёндзы не рекомендуют пить шоколад перед мессой, приравнивая его к вину.

- Слышал о такой глупости. Но давай приступим к делу. Скажи, любезный, насколько достоверны слухи о том, что малороссы не любят своего гетмана?

- За всю Малороссию не скажу, ваша светлость, но в Войске он любовью не пользуется. На первых порах, рассказывают, старался угодить народу, но потом как подменили. В Москву, например, не только мирским, но и духовным лицам ездить не разрешает, города малороссийские не государственными, а своими полагает. И Григорий, сын его, так же само себя ведет. В Чернигове запретил на ратуше орла государственного цеплять. Говорил: «Не будет вам житья, мужики, если хотите выламываться из подданства отца моего и поддаться Москве». Был Самойлович беден, как церковная мышь, а как стал гетманом - раздобрел. Уже несколько лет нет судьи в Войске, а почему? Большую плату заломил гетман за эту должность. Мздоимец.

- Для начала достаточно, - остановил Мазепу Голицын и добавил: – Вот ты назвал фамилию гетмана с « -ичем», тебе ли не знать, что « –ича» он не удостоен, поэтому и должен зваться Самойловым.

- Привычка, ваше сиятельство.

- Придется избавляться, а то и в Москве такое брякнешь. Ну да ладно. От тебя, мой друг, требуется составить бумагу, чтобы убедить государей принять указ против Самойлова. Только под бумагой должны быть подписи уважаемых людей

- Они будут, ваша светлость. Я постараюсь.

- Уж постарайся. Теперь главный вопрос. Помнишь, как в Москве боярин Матвеев сказал тебе: будешь мил нашему царю - сам станешь гетманом?

- Вы и это знаете? - удивился Мазепа.

- Судьба Малороссии в постоянном внимании российского правительства, и нужными людьми мы не разбрасываемся. Так вот, готов сам стать гетманом?

У Мазепы перехватило дух. Он несколько замедлил с ответом. Голицын не торопил.

- А как мое неказацкое происхождение?

- И об этом мы знаем, - заверил князь. - Эту выдумку Хмельницкого мы поломаем. Да, собственно, уже поломали. Ведь Самойлов, насколько я помню, тоже не казацкого роду.

- Да, он - попович.

- Вот видишь? Так как?

- Согласен-то согласен, ваше сиятельство, но как народ?

- А что народ? Хотя забыл: у вас как на базаре. Поговори с людьми, и мы в стороне не останемся.

Голицын встал, вскочил и Мазепа.

- Иди, дружок, и будь смелее.

Мазепа поцеловал унизанную кольцами княжескую длань и, кланяясь, попятился к выходу.

Может, после свечной гари, но воздух за шатром показался ему таким опьяняюще свежим, что закружилась голова. Неужели на самом деле он станет гетманом - вершителем судеб Украины? За двенадцать лет службы у Самойловича, то бишь, у Самойлова, надежду стать гетманом словно ветром выдуло из сердца. И вот опять затеплилась, родимая. Он пошел к своему шатру и по дороге встретил казака Якима Вечорку, на удивление трезвого. «С него и начнем», - решил Мазепа.

- Что такой грустный, пан Яким, или кто обидел? - спросил он, придерживая казака за рукав жупана.

- Ой, как я хотел вас видеть, пан генеральный есаул! - визгливо воскликнул Вечорка. - Иду и думаю: вот бы сейчас увидеть пана Мазепу. Как увижу вас, пан есаул, так вспоминаю ту оковыту, которой вы меня угощали после дождя, что я нагадал, и сразу слюнки начинают течь.

При этих словах он вытер губы рукавом жупана.

- Небось, выпить захотелось?

- Как на первый день Святой Пасхи, пан есаул!

- Тогда иди за мной.

Мазепа завел Вечорку в свой шатер и приказал покоевому казаку достать из походного скарба четверть хлебного вина особой очистки, именуемой оковытой. Тот выставил на стол бутыль с настолько прозрачной жидкостью, что посуда казалась пустой.

- Наливай, - велел есаул, подвигая Вечорке небольшой глиняный ковшик с ручкой.

Казак смущенно посмотрел на столь мизерную мерку, но возражать не стал. Старательно, чтобы не расплескать драгоценную жидкость, наполнил до краев чашку и посмотрел на хозяина шатра.

- Пей, - разрешил тот.

Яким опрокинул в широко открытый рот содержимое ковшика, восторженно крякнул и снова посмотрел на пана есаула. Мазепа и без вопрошающего взгляда понимал, что для казака эта доза, что дробинка медведю, но наливать еще не предложил.

- Скажи, Яким, что обо мне говорят в народе?

Казак поперхнулся от неожиданного вопроса, но быстро сообразил, что от него требуется:

- Только приязненное, пан есаул, только хорошее.

- Ну, а все же?

- Когда вы меня в тот раз угостили, говорили, что есаул Мазепа слово свое держит и казаков не чурается.

- Правильно говорят, - согласился Мазепа и добавил: - И ты, Яким, казак добрый. Хочешь стать полковым подъесаулом?

- И мечтать не мог бы, пан генеральный есаул!

- Станешь… если будешь придерживаться меня.

- Так я всегда готов!

- Вот и хорошо. А сейчас бери эту четверть и распей с товарищами. Пусть знают, кто их готов всегда угостить.

Когда одаренный ушел, Мазепа решил, что первый шажок на пути к гетманству сделан. Теперь предстоит шагнуть пошире. Не откладывая дело на дно сундука, направился в гости к генеральному писарю Василию Кочубею.

Этот человек из всей генеральной старшины своими взглядами был наиболее близок Мазепе. У него не было предубеждения к Польше, отношение к Москве благожелательное, а к Турции и Крыму - неприязненное. Мазепа диву давался, даже восхищался его изворотливости и умению угодить начальству.

В казацком обозе генеральная старшина размещалась в центре. Основой его был шатер гетмана, окруженный подводами с ему лично принадлежащим имуществом, а далее по старшинству. Так что Мазепе до шатра Кочубея далеко идти не пришлось.

Генеральный писарь встретил его настороженно, но, увидев сияющее улыбкой лицо есаула, успокоился.

- Неужели и в наше беспокойное время, Иване, хорошие новости не перевелись? Садись и рассказывай.

- С чего ты решил, что я с хорошими новостями? - деланно удивился Мазепа.

- А то нет! Видел бы ты себя со стороны.

- Хорошо, не буду мучить, - сказал гость, усаживаясь. - Я только сейчас от князя Голицына. Так вот, он предложил скаржытыся (жаловаться) на нашего гетмана в Москву.

- Уже писали, да только себе хуже сделали, - напомнил писарь.

- Так то ж без указания, а теперь сама Москва просит.

- Разве что так, - задумался Кочубей.

Мазепа видел, как избороздился морщинами его лоб и уголки рта опустились вдоль седых усов.

- Может, без меня обойдешься?

- Обойтись можно, - с еле заметной угрозой ответил Мазепа, - но где ты окажешься, если Самойловича не станет?

- Где был, там и останусь. Генеральными писарями не разбрасываются.

- То в Сечи, Василий. Там грамотеев недочет, а здесь мало, но есть. Возьми меня или Орлика. Чем мы не генеральные писарчуки?

Кочубей горько усмехнулся.

- Ты себя в это место ткнул, чтобы я и впрямь поверил, что ты писарем мечтаешь стать?

- А почему бы и нет? Носишь серебряный каламар (чернильница) за поясом да перо за правым ухом - и вся печаль.

Увидев, как обиделся собеседник, Мазепа поспешно поправился:

- Шучу, Василий Леонтьевич, шучу. Не собираюсь я на твое место. Да и тебе кресло генерального судьи больше подходит: забот меньше, а приварок поболе.

- Обижаешь, Иване, я меньше, чем на гетмана, не соглашусь.

Мазепа хитро усмехнулся:

- Я бы не против, но Москва на это место другого метит.

- Не тебя ли?

- Ты будто в воду смотрел, Васыль.

- Не трудно догадатыся, коли ты так усердно за это дело взялся.

- А я за любое дело усердно берусь. Ну так как?

- Куда деваться? Ведь мы с тобой старые товарищи.

Забрезжил рассвет, а «старые товарищи» все еще продолжали судачить о недостатках нынешнего гетмана.

***

7 июля 1687 года в казацком обозе собралась почти вся верхушка Войска Запорожского и состряпала донос на своего гетмана. Писалось, что Самойлович пытался препятствовать миру с поляками, говорил в своем кругу: «Купила теперь Москва себе лиха за свои деньги, ляхам данные; пожалели малой дачи татарам давать, а будут большую казну давать, что татары захотят». Обвиняли и в том, что гетман указал царским полкам дурное время для похода. А во время самого похода не старался добывать языков и не гасил горящих степей, из чего многие заключают, что сам и приказал их жечь. По возврату из похода злорадствовал: «Не говорил ли я, что Москва ничего Крыму не сделает? Так и случилось». При этом весело смеялся. И еще многое другое, не жалея чернил, писала генеральная старшина. В конце указали на главное: Крым может быть заперт, а потом силами царскими и Войска Запорожского завоеван только при перемене гетмана.

Для Голицына этот донос был как глоток свежего воздуха среди сожженной степи. Он немедленно переслал бумагу в Москву, а сам продолжал передвижение на север. При переходе через реку Орель к войску прибыл Шакловитый. Сразу же был собран военный совет. Решался вопрос о защите украинских земель от возможного ответного удара крымского хана. Шакловитому, конечно, доложили об извете, поэтому он не стал сюсюкать с Самойловым, а прямо спросил:

- Зачем ты, гетман, позволил жечь степи?

Тот пожал плечами в смысле того, что на дурацкие вопросы не отвечает.

21 июля войско разбило стан недалеко от Полтавы. Сюда и прибыл гонец из Москвы с указом созвать генеральную старшину и доложить, что государи по их челобитью указали: коли Войску Запорожскому Самойлов неугоден, то на его место гетманом учинить того, кого они со всем Войском Запорожским излюбят.

Получив согласие на низложение гетмана, Голицын начал сомневаться в им самим затеянном. Что если генеральная старшина останется верной Самойлову? Тогда к его неудаче с Крымом прибавится взбунтовавшаяся Малороссия, и он останется никому не нужным. Вызвать Мазепу и посоветоваться с ним? Собственно, чем он лучше других?

После долгих колебаний Голицын решил действовать в обход старшины. В ту же ночь приказал окружить ставку гетмана плотным кольцом стрельцов и перекрыть все дороги из казацкого табора.

Как только в пределах табора появились стрельцы, пронеслась весть о скором свержении гетмана. Когда князю доложили, что казаки всполошились и носятся с факелами по табору, у него замерло сердце. Еще больший страх испытал, узнав, что к нему на прием просится генеральный писарь Войска Запорожского Василий Кочубей. Почему не Мазепа? Где есаул? Может, лежит с ножом в сердце? Он решил, что Кочубей - посланец Самойлова и явился для вручения казацкого ультиматума.

Была полночь, когда Кочубея впустили к Главному воеводе. Голицын поудобнее уселся в кресло и, уставившись в вошедшего сощуренными глазами, спросил:

- Чем обязан, любезный?

Генеральный писарь, поклонившись, сказал:

- Я пришел просить разрешения на арест гетмана Самойлова.

- А разве вы его уже не получили через моего гонца? - поинтересовался князь, сделав удивленное лицо.

- Ничего не получали, ваша светлость, - заверил Кочубей. - Видим, стрельцы копошатся возле стана гетмана, вот и решили, что пришло время.

- Я одобряю ваше решение, - радуясь, что ошибся, заявил Голицын и добавил: - Действуйте без промедления. Арестуйте не только Самойлова, но и его сына, а старшего, Григория, схватят в Чернигове. Я уже послал туда депешу.

Увидев, что казак переминается с ноги на ногу, спросил:

- Ты еще что-то хотел?

- Да, ваше сиятельство, - несколько смущенно промолвил Кочубей, - слышал, что Мазепу метите в гетманы?

- А ты что, не согласен?

- Согласен, но не так, чтобы сильно. Да будет известно вашему сиятельству, что он по происхождению не казак, а шляхтич, хоть и малороссийский.

- И что из того?

- По всем канонам, ваше сиятельство, в гетманы должен избираться казак. Сделаем по другому - вызовем смуту. Ради будущего спокойствия Малороссии, ваше сиятельство, в гетманы больше подхожу я. Я - казак, притом старше Мазепы по возрасту и должности, да и народ больше меня любит, чем его.

После непродолжительного раздумья, Голицын твердо сказал:

- Заруби себе на носу, Кочубей: если Мазепа не будет избран гетманом, то ты пойдешь следом за Самойловым.

- Как такое может случиться, если я под письмом их величествам подписывался первым? - возмутился писарь.

- Будет так, как я сказал. Теперь же иди.

Пока стрельцы окружали, а Голицын беседовал с Кочубеем, Самойлович, не будь дураком, разобрался в обстановке и понял, что дни его гетманства сочтены. Он разбудил младшего сына, Якова, и повелел идти за собой. Когда стрельцы ворвались в гетманский шатер, Самойловича там не оказалось. Засуетились. Только на рассвете обнаружили беглеца за усердным молением в походной церкви.

Увидев краем глаза заглядывающих в дверь стрельцов, Яков сказал отцу шепотом:

- Тато, за нами пришли.

- Не оборачивайся. Молись.

- Не могу, тато, ведь за спиной палачи стоят.

- Молись. Люди говорят, что если суждено быть убитым, то хоть час пожить - уже хорошо, - попытался пошутить отец, приглаживая взъерошенные волосы сына.

При всей ненависти к гетману, старшина сама не лезла в церковь и ретивым не велела, хотя среди нетерпеливых раздавались требования вытащить супостата из святого убежища и совершить над ним суд праведный.

Голицыну передали о стремлении казаков расправиться со своим гетманом, и он распорядился не допустить самосуда. Когда Самойлович вышел из церкви, его встретили русские полковники со стрельцами. Арестованного посадили на телегу без бортов и повезли в стан Голицына. Там завели в палатку, специально для того оборудованную.

***

У самого шатра в кресле Главный воевода, одетый в недлинный кафтан тонкого зеленого сукна и высокие сафьяновые сапоги красного цвета, на голове высокая шапка. По бокам от воеводы на выставленных лавках сидят его генералы и полковники. Казацкий народ стоит перед ними полукругом, в первом ряду старшина.

- Начнем, господа, - сказал Голицын и посмотрел на Кочубея.

Тот сделал шаг вперед и, сняв шапку, по пунктам коротко озвучил претензии, изложенные старшиной в своем доносе в Москву, и высказал требование казаков выдать гетмана для суда по войсковому праву. Голицын, демонстрируя свое беспристрастие, спросил:

- А нет ли тут, господа казаки, каких-нибудь мелких обид, и не обвиняете ли вы своего гетмана, мстя ему по пустому?

Кочубей отвечал под гул одобрения толпы:

- Нет, ваша светлость, мы терпели великие оскорбления и унижения, нанесенные гетманом народу и нам, до той поры, пока к ним не присоединилась измена, о которой, по нашей присяге, мы не могли умолчать. Если говорить о народе, то нам с трудом удалось удержать казаков, чтобы они его не растерзали.

- Коли так, то приведите гетмана, - приказал Голицын.

Самойлович предстал перед собравшимися в холщовом халате, опираясь на посох, голова его, из-за острых болей, была обернута полотенцем. В таком виде он был больше похож на бедного старца, а не на грозного гетмана, правившего народом целых 15 лет. Князь повторил предъявленные гетману обвинения и тут же услышал его возражения. Голицыну не пришлось вступать в пререкания, это сделали за него казацкие полковники, которые начали горячо изобличать Самойловича во всех земных грехах. Не дав разгореться великому спору, князь велел увести гетмана, сопроводив свое решение такими словами:

- Даже карая, господа, не ожесточайте свои сердца.

На следующий день в шатре Голицына собралась вся генеральная старшина, чтобы обсудить статьи договора, заключаемого между Москвой и Малороссией, в связи с предстоящим избранием нового гетмана. Под впечатлением недавней заварухи, когда казацкая толпа пыталась устроить над Самойловичем самосуд, генеральная старшина высказала пожелание: иметь в резиденции гетмана, в городе Батурине, стрелецкий полк для охраны.

После обсуждения и принятия статей договора встал вопрос о новом гетмане. Но прежде князь сообщил, что имущество опального гетмана не будет полностью изъято в ведение московской казны, как полагается по закону, а поделено поровну с Войском Запорожским. Это сообщение вызвало оживление – каждому достанется хороший куш. И только тогда Голицын ввернул слово о том, что Москва хотела бы видеть на гетманском посту никого другого, как Ивана Мазепу. На нем и остановились. Выборы очередного гетмана Малороссии назначили на 25 июля 1687 года..

***

С раннего утра у походной церкви стали собираться казаки. В 10 часов прибыл и князь Голицын в окружении своего штаба. К нему подошли казацкие чины, и они все вместе вошли в церковь. За ними внесли знаки достоинства гетмана.

У входа в церковь появился стол, укрытый персидским ковром, рядом установили прочную дубовую скамью. Толпа расположилась полукругом. Фланги начинались от церкви, оставив у стола свободное пространство.

После молебствия первым из храма вышел боярин, за ним Кочубей. Он положил на стол гетманскую булаву, пернач, бунчук и знамя. Затем каждый из старшины оставлял на том же столе свои атрибуты - булавы, жезлы и даже писарский каламарь с пером. Каждый кланялся на три стороны и благодарил народ за доверие, ему оказанное.

Когда закончилась процедура сдачи власти, на скамью взошел Голицын. Воцарилась тишина, изредка нарушаемая далеким конским ржанием.

- Казаки, - обратился князь к раде, - их царские величества Иоанн и Петр, уважая казацкие свободы, разрешают вам по славному казацкому обычаю избрать себе гетмана. Каждый казак может подать свой голос и открыто объявить, кто ему люб. Начали, господа!

На некоторое время воцарилась тишина, и вдруг ее разорвал визгливый голос Якима Вечорки:

- Мазепу в гетманы!

И тут как прорвало:

- Мазепу! Мазепу в гетманы!

Называли и другие имена, но они тонули в дружном хоре сторонников Мазепы.

Голицын поднял руку. Дождавшись относительной тишины, обратился к народу:

- Если не ошибаюсь, казаки, вы хотите в гетманы Мазепу. Ваше мнение, господа генеральная старшина?!

Старшина откликнулась зычными голосами:

- В гетманы Мазепу! Мазепу в гетманы!

Рада закричала:

- Любо, любо! Будь здоров, батьку Мазепа, спочатку (сначала)!

Голицын поблагодарил казаков за удачный выбор, прибавив, что этот человек весьма угоден их величествам. После чего сошел со скамьи и широко расставил руки. Между ними и очутился Мазепа - они обнялись. «Век буду вам благодарен, ваша светлость», - шепнул Мазепа, обдавая жарким дыханием шею князя. Тот, наклонившись, произнес: «Век - длинный срок, гетман. Приходи вечером и благодари».

Затем новый гетман произнес присягу на верность их величествам, подписал договор и получил из рук Голицына гетманские клейноды, а вечером вручил своему благодетелю 10 тысяч рублей золотом.

***

Наведя порядок в Малороссии и расправившись с «виновником неудач» в крымском походе, Голицын в письме спрашивал Шакловитого: как отреагировали в столице на смену гетманов? Тот отвечал: враги Софьи внушают в высших кругах мысль, что Самойлов был отстранен от власти без предварительного розыска, а воевода превысил свои полномочия. В ответе князь высказал несогласие с такой оценкой и сослался на турецкий опыт, когда султан, опираясь только на челобитные письма татарской верхушки, в одно лето сменил сразу двух крымских ханов.

Вернувшись в Москву, неожиданно для себя Голицын становится героем. Его, за заслуги в мирной смене власти в Малороссии, награждают орденом. Он приступает к своей прежней должности.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Увы, поляки по-прежнему требуют выполнения условий трактата.

Поражение Турции на европейском театре военных действий и свержение янычарами султана Магомета IV вызвало значительное ослабление Высокой Порты. Началось освобождение Греции и Балкан от османского ига. Но для них радость свободы сменилась горечью засилья католической церкви. Взоры православных народов невольно обратились в сторону Московской Руси - наиболее сильной православной державы. В письмах в Москву иерархи сообщали о радостной надежде своих народов на приход царских ратей. Цари же отвечали, что русскому войску опасно устремляться за Дунай, имея в тылу сильное крымское ханство. Только после его разгрома оно сможет продвинуться на запад для поддержания православной веры.

***

В сентябре 1688 года было объявлено о новом походе на Крым. В обращении к войскам говорилось: «Турское государство от Господа Бога приняло великое наказание, и бусурманское владетельство приходит к самой конечной гибели…» Голицыну снова предстояло приблизить ее. Кроме того, победа над татарами - гарантия одоления внутренних врагов, от которых приходится терпеть немалые неудобства. Совсем недавно у ворот усадьбы Главного воеводы нашли гроб с запиской. В ней говорилось, что гроб изготовлен на случай, если боярин в крымском походе снова потерпит поражение.

А на его ставленника, гетмана Мазепу, в Москву посыпались доносы. Он, якобы, вспомнив свое шляхетское прошлое, ведет себя надменно, приблизил родню. Мать его, инокиня Магдалина, стала настоятельницей киевского Фроловского монастыря, а племянники, Обидовский и Войнаровский, принимают непосредственное участие в самых важных делах гетманства. Из Киева шли слухи, что гетман сносится с поляками и скупает в Польше имения. Киевский воевода отправил распространителей этих толков под конвоем в Москву, а оттуда вернули их Мазепе в Батурин для примерного наказания.

Гетман в своем письме Голицыну пишет: «Прошу покорно благодетеля и заступника моего милостивого, который рукою своею возвел меня на уряд гетманский и милостиво, отечески обещал быть моим заступником и, зная мою простую душу и простое сердце, прошу и вперед заступать и оборонять меня от таких опасных случаев. Никто не доведет, чтоб я в польской стороне хотел покупать маетности, этого мне никогда на ум не приходило». В конце просит, чтобы «для всякой осторожности и для страху своевольным» позволили ему окружить себя наемными сердюками и драгунами.

***

В такой напряженной обстановке и начался второй крымский поход. В феврале 1689 года 112 тысяч русского войска выдвинулись в степь. Уже 20 марта князь пишет царям, что «походу чинится замедление за великою стужею и за снегами». Русское войско продолжало медленное движение в сторону Перекопа и на подходе к нему, в половине мая, столкнулось с ханским войском. Татары, по своему обыкновению, лавой налетели на врага, но были отбиты пушечным огнем. С той поры и спереди, и сзади по всему горизонту маячили их отряды, но нападать не решались.

Князь поспешил отослать известие в Москву о своей первой победе. Царевна отвечала: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, батюшка мой, на многие лета! …Подай тебе господи и впредь врага побеждать. Посём здравствуй, свет мой, на веки неисчетные».

Но вот и заветный Перекоп. Когда улеглась пыль, поднятая тысячами ног, огляделись. Сколько глаз видит, протянулась в обе стороны крепостная линия, а вдоль нее глубокий ров. Справа Черное море, слева - Гнилое. Под ногами твердая, как камень, земля, покрытая редкими кустиками чахлой травы, вдали играет марево. Над безжизненной степью висит жгучее майское солнце, а ветер, сухой и соленый, доносит из-за крепостной стены густые дымные запахи.

Василий Голицын, насупив брови, проезжает на коне вдоль рва. Он видит лица любопытствующих вражеских солдат. Их головы украшены фесками и чалмами. Князь еще перед первым походом в Крым приобрел латинское издание «Корана» и даже пробовал его читать. Не осилил по той причине, что изложенные в книге события показались ему, в отличие от «Библии», сумбурными и неинтересными. Решил, чтобы понимать смысл священного писания, надо быть если не арабом, то хотя бы татарином. Поставил книгу на полку и больше не притрагивался. Интересно, те, что уставились на него, читали «Коран»? От глупой мысли покоробило. Вместо того, чтобы строить планы штурма крепости, он думает о посторонних вещах. Хорошо, что Господь создал человека так, что он может скрывать свои мысли, а то едущие за ним генералы подняли бы его на смех.

Остановил коня и, дождавшись, когда свита поравняется, спросил:

- Ну что, господа, будем штурмовать эту твердыню?

- Затем и пришли сюда, - ответил за всех генерал Гордон.

- Принюхайтесь. Слышите запашок из-за стены? О чем это говорит? - продолжал спрашивать Голицын и сам же ответил:

- Это татарин выжигает последнее, что может нам еще пригодиться. А вы думали, господа, застать полные колодцы пресной воды? Вода будет, но отравленная.

Слушая князя, генералы недоуменно переглядывались и пожимали плечами.

- Ваше сиятельство, - обратился Гордон, - это вполне естественное поведение такого врага, как татары. А «запашок»… кого он может остановить? Ведь не на придворный бал приехали, где в фонтаны аромат французский заливают.

Главный воевода с укоризной ответствовал:

- Вам, милейший, легко рассуждать за моей спиной. Допустим, возьмем крепость, а что нас ожидает за той линией? На много дней пути - выжженная степь и ни капли воды. Я уже не говорю, что придется отбиваться от разъярившихся дикарей. И в кого мы превратимся? Чего добьемся?

- Разве, направляясь сюда, ваше сиятельство, - спросил начальник артиллерии окольничий Юшков, - мы собирались увидеть гостеприимно открытые ворота и реки пресной воды?

- Признаться, я надеялся на такое. Думал, что враг дрогнет перед нашей силой и побежит, но увы. Сейчас вы вправе, господа, упрекать меня в нерешительности, даже в трусости, но, поймите, я не могу так рисковать многими и многими людьми.

- И все же, ваше сиятельство, разрешите готовить войска к штурму? - обратился Гордон.

- У вас будет чем напоить людей и лошадей, генерал?

- От того, что мы стоим в бездействии, воды не прибавится, ваше сиятельство.

- Кто сказал, господа, что мы будем стоять на месте?

- Тогда что?

- Мы повернем обратно!

Обвалилось небо, разверзлась земля? Нет, хуже! Офицеры поняли, что их предали, что их многотрудный поход снова покроется позором! Некоторые потянулись к пистолетам и кто знает, зачем: убить оскорбителя их чести или застрелиться самому? Голицын, уловив эти движения, повысил голос:

- Не дурите, господа! Это еще не конец света! Спросите у своих солдат, что они предпочитают: мучительную смерть от жажды или не овеянную подвигами жизнь? И если вы найдете хотя бы тысячу безумцев, то штурмуйте! Но без меня!

К Голицыну приблизился Мазепа:

- Ваше сиятельство, есть способ уйти от этих стен со славой.

- Говори, - разрешил князь, и в его глазах вспыхнула интерес.

- Предлагаю предъявить хану ультиматум: штурм и разорение Крыма или дань в некоей сумме. И сроку дать три дня.

- Разве ты забыл, гетман, что мои люди уже два дня без воды?

- Я все помню, ваше сиятельство, и вот вам вторая часть моего плана. Уже сегодня ночью можно начать отвод войск. Пусть уходит артиллерия, обоз и большая часть пехоты. Оставшимся, в том числе моим казакам, сосредоточиться в центре и ждать.

- Как вам показался план гетмана, господа офицеры? - спросил Голицын.

Ответом было молчание.

- Благодарю вас, господа. Сейчас решим, кому остаться, а остальные этой же ночью снимаются с места и - быстрее к Конским Водам.

Через три дня, не дождавшись дани, русское войско покинуло позиции у Перекопа и ускоренным маршем направилось на север, к спасительному водопою. Князь не преминул похвалить Мазепу за находчивость, избавившую его от неприятных разговоров с генералами.

Думал ли Голицын о бесславии, которое его ожидает? Безусловно. Но в его понимании оно было менее тягостно, чем прослыть виновником бессмысленной гибели тысяч людей. Ведь кнутом обуха не перешибешь, если под обухом подразумевать безводье. Он был немного философом и помнил сентенцию: когда желание не совпадает с возможностями, то вмешивается необходимость, и пресловутое желание ей уступает. Остается только удивляться, зачем, потерпев фиаско в первом походе, он согласился возглавить второй?

В ответ на сообщение о возвращении Голицын получает восторженное письмо любящей женщины: «… Радость моя, свет очей моих! Мне не верится, сердце мое, чтобы тебя, свет мой, видеть. Чем вам платить за такую нужную службу, наипаче всех твои, света моего, труды? Если б ты так не трудился, никто б так не сделал». Поистине - любовь слепа!

«Оберегатель» возвращается в Москву - и снова на государственном уровне превозносятся его кажущиеся подвиги. Человек, не способный на кровавые подвиги, не смог, однако, отказаться от незаслуженных почестей. Царский соправитель Петр долго не соглашался на награждение Василия Голицына и его бояр. Он категорически отказался принимать их у себя. Молодой тигр начал показывать зубки.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Неудачные крымские походы не могли не поколебать авторитет правления Софьи. Она это чувствовала, но продолжала лихорадочно держаться за скипетр. При этом не могла не думать о том, что по мере взросления Петра, у нее остается все меньше шансов сохранить за собою власть. Мать Петра, а ей мачеха, Наталья Нарышкина считала не дни, а часы когда ее сын сместит ненавистную ей падчерицу и станет наконец единовластно править Россией (слабоумный брат не в счет).

Голицын в силу своего характера был не способен на радикальные поступки, но и он, как-то в интимной беседе с Софьей, сказал: «Жаль, что в стрелецкий бунт не уходили царицу Наталью вместе с братьями: теперь бы ничего не было». Эта фраза натолкнула царевну на мысль о новом стрелецком бунте. Шакловитый, чья судьба целиком зависела от благополучия Софьи, поддержал ее. Он сказал: «Чем тебе, государыня, не быть, лучше царицу известь».

Одно дело сказать, а другое сделать. Как ни старался начальник стрелецкого приказа поднять стрельцов на бунт - не смог. Были беседы с доверенными людьми, подкупы, провокации и все впустую. Шакловитый пожинал плоды собственных усилий, направленных на искоренение бунтарского духа среди своих подчиненных. Стрельцы замкнулись на бытовых заботах.

Наступало время развязки. Каждая из сторон со страхом ждала подвоха, поэтому слухи и домыслы, ходившие по Москве, падали на хорошо подготовленную почву.

7 августа 1689 года в апартаментах Софьи пошли слухи, что есть подметное письмо, в котором говорилось, что ночью придут из села Преображенского петровские потешные «конюхи», так звала Софья людей Петра из потешных полков, чтобы расправиться с царем Иоанном и сестрой. В ответ на эту возможную угрозу, Шакловитый вводит в Кремль 400 стрельцов с заряженными ружьями, а 300 человек велит собрать на Лубянке. Вечером вельможи узнали, что в Кремль впускают не всех, а только особо доверенных лиц царевны.

К царю в Преображенское помчались с изветом: множество стрельцов собрано в Кремле для того, чтобы идти в село и изжить Петра со света. Испуганный царь, в ночной рубахе, вскочил на лошадь и скрылся в ближнем лесу. Ему принесли одежду, и он, в сопровождении небольшой свиты, помчался к Троице-Сергиевому монастырю.

Прибыл туда в 6 часов утра измотанный скачкой и страхом. Едва вошел в комнату, как бросился на постель и разрыдался. Архимандрит Викентий начал его утешать. Беглец, чуть успокоившись, рассказал ему о своей беде и просил защиты.

В этот же день, 8 августа, в Троицу приехала его мать, царица Наталья Кирилловна, с дочерью и женой Петра. С ними же преданные царю вельможи, потешные и один полк стрельцов. Дальнейшими действиями стал руководить приближенный Петра - князь Борис Голицын - двоюродный брат Василия Голицына.

Весть о бегстве царя из Преображенского распространилась по Москве в тот же день и город застыл в ожидании развязки этой усобицы. После обоюдного испуга, между Троицей и Кремлем начались предвзятые выяснения отношений.

***

А 10 августа, ничего не ведая о случившемся, в Москву приехал Иван Мазепа. По велению Софьи у Калужских ворот его встретила роскошная карета из царского каретного сарая. Мазепа был приятно удивлен этому. Усаживаясь на мягкое атласное сиденье, сказал встречавшему его думскому дьяку Украинцеву:

- Слава Богу, по милости великих государей я еду в их царского величества карете.

- Эта карета не царская, а представительская, предназначенная для въезда в столицу послов иностранных государей, - заметил Украинцев.

Мазепа всмотрелся в хмурое лицо бородача и простил ему недипломатическую прямоту - такое хорошее настроение у него тогда было.

- Как рад буду опять увидеть князя Василия Васильевича, - сообщил он и спросил: - Как здоровье его светлости?

- Благоденствует, - односложно ответил дьяк.

Поинтересовался бы гетман делами московскими и враз бы настроение испортилось, а так, готовя себя к высоким приемам, начал разглагольствовать на тему последнего крымского похода, о котором в Москве вспоминали только противники Софьи и то лишь затем, чтобы лишний раз уязвить ее фаворита.

- Вы не были в последнем крымском походе? Не были, а жаль. Иначе увидели бы собственными глазами как доблестно князь Василий Васильевич расправился с басурманами. Никогда еще такой победы над крымцами и такого страха им не бывало! А то, что перекопские укрепления не были разрушены, то это маловажно. Главное, что, несмотря на безводье и бескормицу, промыслом Божьим, князь Василий Васильевич сумел нанести урон татарам и сберечь в целости все свое войско.

Дьяк молча смотрел на мелькавшие в окне кареты московские предместья. Это не смутило радостного Мазепу, и он продолжал:

- Читал я как-то в хронике о походе древнего персидского царя Дария на Крым. Было это еще при диких скифах. Так чтобы вы думали? Персов было 500 тысяч и даже таким количеством они не смогли разорить Крыма. Дарий, потеряв 80 тысяч своих солдат, насилу живым от Перекопа отступил и впредь зарекся на Крым войной идти. А ныне их царского величества ратные полки бились с татарами так мужественно, что поганских трупов положили множество, а сами были отведены на зимние квартиры в полной целости.

Въехали в Кремль. Здесь Мазепу провели в предназначенные ему апартаменты и надолго оставили одного с его свитой. Он уже начал скучать, как пришел посольский дьяк и пригласил на торжественное представление. Ведь, в качестве гетмана, он впервые приехал в Москву.

Его провели через Золотое крыльцо в четвертый ярус Теремного дворца, и он очутился в палате, перекрытой потолочными сводами и освещавшейся тремя окнами. Вдоль стен на лавках сидели бояре, а у торцовой стены, ближе к окну, стояло кресло. В нем сидел царь Иоанн, склонивши голову набок - казалось, что спит. Ни Софьи, ни Петра здесь не было, что весьма удивило Мазепу. Как ни пытался разглядеть среди бояр своего благодетеля - Голицына, не получилось.

Открылась дверь, что рядом с царским креслом, и из нее вышла Софья в сопровождении свиты. В ее числе был и тот думный дьяк, что сопровождал Мазепу от Калужской заставы. Софья молча села на стул рядом с креслом царя, а Украинцев, выступив вперед, начал читать лист, в котором пышно описывались подвиги боярина князя Василия Васильевича и его соратника по походу малороссийского гетмана Ивана Мазепы. Бояре выслушали речь, не прерывая ее ни словом, только вздохи слышались оттуда. Мазепа, привыкший к своим собраниям, на которых казаки бурно выражали одобрение или несогласие с чем-то, очень удивился мрачному молчанию бояр. Одна Софья пыталась выразить на лице радость, но это и у нее плохо получалось. В полной тишине, не вставая со стула, она сказала:

- Подойди сюда, Иван Степанович.

Мазепа приблизился и, став на одно колено перед Иоанном, прикоснулся губами к его холодной руке, затем ловко передвинулся и поцеловал руку царевны. Его движения вызвали легкий шумок в рядах бояр. Слышен был и возглас: «Польский выскребыш!» Софья же, не обращая на это внимания, произнесла:

- Встань с колен, Иван Степанович и скажи свои слова о тех славных делах.

Мазепа чуть отошел в сторону и, обращаясь к царю и царевне, промолвил:

- Ваши величества, в наше очень сложное время, когда в Малороссии всё так неустойчиво и так ненадежно, когда многие твердость потеряли и метались из стороны в сторону, не зная на кого опереться, я однажды сказал себе твердо: - «Иди, Мазепа, твое место рядом с Москвой!» И не ошибся. Наш край не только благоденствует под эгидой их величеств, но и вкладывает свои силы в наше общее дело борьбы с басурманами. Малороссийские казаки горды тем, что участвовали в великом походе против крымского хана. То, что не удалось сделать персидскому царю Дарию, совершил Главный воевода, прекрасный воитель, боярин Василий Васильевич. Никогда еще не бывало басурманам такого страха, как от славного князя Голицына!

Увидев приподнятую руку Софьи, Мазепа прервал свое красноречие и, поклонившись, хотел отойти в сторону, но Украинцев придержал его за рукав, как раз в то время из двери начали выносить разные предметы. Дьяк торжественно объявил:

- Сии дары от имени царствующих Иоанна и Петра, и царевны Софьи вручаются гетману Малороссии Ивану Мазепе за участие в славном крымском походе.

Среди подарков были: серебряный рукомойник с лоханью, золотой пояс с каменьями и золотая конская узда. Дары, конечно, не царские, но сам факт того, что отмечен, был приятен.

На выходе из палаты, Мазепа поинтересовался у сопровождавшего дьяка, когда намечена его аудиенции у Софьи, но тут же получил отказ под тем предлогом, что царевна собирается на богомолье.

- А царь Петр не соблаговолит меня принять?

- Царя Петра нет в Москве, - ответил дьяк после небольшой паузы.

- Ну, а князь Василий Васильевич, надеюсь на месте?

- Ты же видел - его не было на приеме. Он тоже в отъезде, - заверил дьяк и тут же, увидев как вытянулось от удивления лицо гетмана, добавил: - Потерпи чуток, Иван Степанович, передай свои бумаги в посольский приказ, мы их рассмотрим, а когда все образуется и решеньице тебе будет.

- Что образуется? - не понял Мазепа.

- Там увидишь, - неопределенно ответил дьяк и, поклонившись, направился снова в палату, оставив гетмана на Красном крыльце.

Мазепа постоял, бездумно упершись взглядом в стены Благовещенского собора. Что творится в Москве? Если к скудости подарков, преподнесенных от имени царей, прибавить неопределенность ответов дьяка, то можно сделать вывод: значимость гетмана Малороссии на российском Олимпе настолько оскудела, что с ним, кроме думских дьяков никто общаться и не намерен. Выходит договор о вольностях, который разъехавшиеся в разные стороны цари не будут подписывать, собаке под хвост? Не с дьяками же решать важные государственные вопросы?

Когда Мазепа вернулся в свои апартаменты, то был встречен, буквально с порога, убийственной новостью. Племянник Андрей Войнаровский, который не был на царском приеме, сумел узнать о смуте развернувшейся в Москве.

- Так ты говоришь царь Петр в Троице-Сергиевом монастыре? - недоверчиво

спросил Мазепа.

- Да, дядя Иван Степанович, так мне сказали. Или ты его видел на приеме?

Дядя ничего не ответил, а только глубоко вздохнул. Андрей понял этот вздох, как подтверждение своим опасениям, поэтому наивно поинтересовался:

- Что-то теперь с нами будет, дядя?

- Что будет, то и будет, - ответил Мазепа, - а пока походи еще по палатам, поговори со служивыми, а мне подумать надо.

Ушел Андрей, а гетман почувствовал какое-то облегчение на душе. Он понял, что не он виной столь странного к нему отношения. У царского двора своих забот целая куча и удивительно, что в такой обстановке Софья еще удосужилась провести в его честь прием. Из-за скудности информации он не мог угадать ход развития московских событий, но свое место в них он определил точно.

Он нужен Софье, иначе она вообще не занималась бы им. А Петру? Тому также нужен. Хотя бы потому, что при той смуте, что случилась в златоглавой, Петру будет не до выборов нового гетмана. А что если царь захочет вернуть из Сибири Самойловича, посчитав, что Софья несправедливо с ним обошлась? Нет, Петр - не дурак. Самойлович уже до ареста был немощным стариком, а вкусив всласть сибирских трудностей, и вовсе оскудеет. Если и везти его из Сибири, то разве что в гробу.

Придя к такому утешительному для себя выводу, Мазепа стал думать - с кем бы он мог встретиться, чтобы узнать побольше о происходящих событиях, но тут, как молния, пронзила мысль: он в последние дни слишком много хороших слов говорил о фаворите Софьи - князе Голицыне. Зачтет ли Петр это в вину? Если зачтет, то Мазепе каюк, не зачтет - еще поживет. Надо ж было так стараться! Так кто знал? Настроение снова испортилось. Зачтет или не зачтет? - вот в чем вопрос.

События же в Москве продолжали развиваться. Думный дьяк, который говорил Мазепе, что Софья собирается на богомолье, не совсем соврал. Нервы царевны не выдержали подспудной борьбы, и она решила сама ехать к Петру в Троицу. Уже добралась до села Воздвиженского, где семь лет назад по ее указанию Шакловитый казнил Хованского, как ей передали, что Петр направил в село вооруженный отряд для ее ареста. Может вообще никакого отряда не было, но Софья не стала рисковать и вернулась в Кремль.

***

1 сентября, как раз в Новый год, в качестве праздничного подарка от Петра, в Москву прибыл полковник Нечаев со стрельцами. Он привез грамоту, в которой царь требовал выдать ему заговорщика Федьку Шакловитого с сообщниками. Софья позвала к себе Нечаева и грозно спросила:

- Как ты смел, негодяй, привезти мне такую грамоту?

- Я не мог ослушаться царского повеления, ваше царское величество, - спокойно проговорил полковник, - и мне велено ждать ответа.

- Ответом моим будет твоя голова, полковник! Сыскать немедленно палача! - вскричала Софья, горя негодованием от своего бессилия.

В приемную палату вошел дьяк и прошептал на ухо царевне, что у Красного крыльца собрались стрельцы и требуют к себе их полковника. Софья быстро сообразила чем ей аукнется смерть Нечаева, поэтому сказала:

- Ладно, живи, полковник. Пойдем вниз к твоим стрельцам. Хочу им глаза открыть, если тебе не удалось.

- Но вы, ваше высочество, и не пытались это сделать - возразил Нечаев. - Наоборот, вы хотели их закрыть.

- Ты не правильно меня понял, полковник. Мой палач так рубит головы, что они у него с выпученными глазами от туловищ отскакивают.

На площадке перед крыльцом собрались человек сто стрельцов. Появление царевны и полковника было встречено возгласами радости.

- Стрельцы, - обратилась Софья к толпе, - вот вы привезли указ Петра Алексеевича, будто здесь в Москве заговор готовят. Я хотела съездить к брату в Троицу, чтобы заверить его в несообразности наветов, к которым он прислушивается, но он меня в монастырь не допустил. Так я вам говорю, стрельцы, это злые люди учинили между нами ссору и научили говорить об умысле против Петра. Всем вам ведомо, как я эти семь лет правила с малолетними братьями. Мне удалось заключить вечный мир с соседним христианским государством, которое нам до этого постоянно угрожало, а враги креста Христова от силы нашей в ужасе пребывают. Вы же, стрельцы, за вашу верную службу великим жалованием были пожалованы и только милость нашу к себе видели. Неужели вы, после всего этого, поверите вымыслу злых людей и повернете против меня? Они не Шакловитого головы хотят, а моей и Иоанна Алексеевича!

Вслушиваясь в реакцию стрелецкой толпы, Софья поняла, что пронесло, поэтому, обратясь к Нечаеву, сказала:

- Иди, полковник, празднуй Новый год и радуйся, что водку есть во что лить.

Затем, повернувшись к стрельцам, крикнула:

- С Новым годом, ребята! Всем по чарке водки жалую!

Так благополучно закончилась эта встреча, вопрос выдачи Шакловитого был отложен.

Василий Голицын в это же время вел интенсивную переписку со своим братом, Борисом. Князь Борис звал князя Василия к Троице, чтобы получить расположение царя Петра. Василий, боясь носа показать из Москвы, слал подьячего к Троице уговаривать Бориса, чтобы примирил с Петром не только его, но и Софью.

Зашевелились и иноземцы. 4 сентября в Немецкую слободу привезли царскую грамоту, которой служилые иноземцы призывались в Троицу. Гордон отправился с ней к Василию Голицыну. Тот, прочитав документ, чрезвычайно расстроился и первое время не знал что посоветовать своим верным служакам, но собравшись с мыслями, пообещал обо всем доложить царевне и только после этого дать ответ. Гордон высказал опасение, что ослушание может стоить им жизни. Голицын обещал к вечеру все утрясти. Иноземцы не стали медлить и, не дождавшись царского соизволения или запрещения, покинули Москву. В середине следующего дня они были в Троице. Народ, узнав, что и немцы покинули царевну, начали склоняться в сторону Петра.

Стрельцы, недовольные медлительностью Софьи, потребовали от нее выдачи Шакловитого Петру. Она, в свою очередь, требовала от них не вмешиваться в их семейные дела, но ее голос уже ничего не стоил. Ей пригрозили набатом - символом стрелецкого бунта, и она вынуждена была отдать на растерзание своего самого верного слугу.

Известие об этом поразило Голицына в самое сердце, и он, отказавшись от дальнейшей борьбы, покинул Москву и обосновался в селе Медведково, но не надолго. В село приехали стрельцы и сопроводили его к Троице. 7 сентября в 5 часов пополудни он и его приближенные остановились у ворот монастыря, где остались до 9 числа. В этот день вечером Голицына с сыном Алексеем впустили в монастырь. С высокого крыльца дьяк зачитал им указ о лишении боярства, имущества и ссылке в Каргополь. Вскоре дошла очередь и до Софьи. К ней приехал посланец царя с приказом идти в монастырь. После недолгих раздумий, она выбрала Новодевичий монастырь, где была пострижена в монашество под именем Сусанна. Умерла в 1704 году.

Мазепа в великой тревоге следил за развитием событий. Сама власть - Софья в монастыре, благодетель и покровитель - князь Голицын в ссылке, могущественный Шакловитый - в могиле. Какая участь ждет его, весьма близкого к ним человека? Ведь ни для кого не секрет, что он - ставленник Голицына. Гетман знал, что в самых верхах охотно читают доносы, и пыточные подвалы работают днем и ночью, мастера заплечных дел валятся с ног от усталости. Может и на него лежит где-то лист и ждет своего часа? Что делать? Уехать? Но он предупрежден, что не имеет права выезжать не только из Москвы, но и из Кремля. Эти мысли не покидали его ни днем ни ночью, стал вздрагивать во сне.

Наконец и Мазепа получает указ ехать к Троице. Оставшееся до отъезда время он потратил на донос, в котором изобличал князя Голицына в мздоимстве. Тот угрозами востребовал у него десять тысяч золотом и многое имущество. При необходимости он, Мазепа, представит список вещей, которые ушли на вынужденные подарки Голицыну. В конце письма он просил вознаградить его за понесенные убытки из имения Голицына.

Мазепа перечитал донос и остался им недоволен. Показалось, что слишком мелкую яму он сумел выкопать для своего бывшего благодетеля, но потом решил, что во всем должна быть мера. Напиши лишнее и не сумей доказать свою правоту, сразу очутишься в лапах палача. Но сам факт существования этого доноса говорит о том, что малороссийский гетман не считает себя обязанным прежней власти и, если терпел ее, то под жёстким нажимом. Далее подумал, что не мешало бы ублажить Петра подарками. Они, правда, предназначались для благодетеля, но кто это знает? Достал из сундука золотой крест, отделанный драгоценными каменьями и положил перед собой на стол. Святая реликвия божественно засияла на свету. Хотелось положить обратно в сундук, но передумал. Да и что жалеть? В гроб с собою не положишь, а жив останешься и не такое наживешь. За крестом последовала сабля в великолепных ножнах, а за нею 10 локтей золотого аксамита для царской матери, а золотое ожерелье, усыпанное алмазами, для царицы Евдокии. Для других нужных людей, нагреб из мешка две пригоршни золотых монет и рассовал по карманам.

Мазепа еще не знал, что его тревоги за свою судьбу напрасны. Вначале его действительно хотели пустить по миру, как и его благодетеля, но здравый смысл восторжествовал. В Троице рассудили: до сих пор гетманы сменялись из-за явной измены или по желанию малороссиян, а так как измены Мазепы не было, то все оставить как было. А коль так, то его нужно привлечь на свою сторону, чтобы Петру служил не хуже чем Софье с Голицыным.

В Троице гетмана встретили ласково, были говорены высокие слова о его верной и радетельной службе. Мазепа ответил короткой, но проникновенной речью, в которой обещал служить великому государю верой и правдой до последней капли крови. Челобитная на Голицына была принята благосклонно, высказана готовность удовлетворить претензии гетмана за счет этого мерзкого разорителя государства. Для большей точности, Мазепой был составлен дополнительный список потерь: более трех пудов серебряной посуды, на 5000 рублей драгоценных вещей и три турецких коня с золотым убором.

Далее последовала деловая часть визита, с чем, собственно и ехал в Москву гетман. Царем была подписана жалованная грамота, подтверждающая все прежние права и вольности малороссийского народа. По просьбе Мазепы было обещано увеличить гарнизоны великороссийских ратных людей. В малороссийских городах, было разрешено произвести ревизию (перепись) населения для того, чтобы никому не было возможности сказываться то мужиком, то казаком. С этим брожением Мазепа уже вел борьбу по собственной инициативе, за что его упрекали, теперь будет царский указ, им и прикроется.

Так многозначаще завершились события непосредственно связанные с первыми крымскими походами, так благополучно, хотя и с изрядным волнением, закончился первый визит в Москву Мазепы в гетманском обличье.

Несколько слов о дальнейшей судьбе В.В. Голицына

Вслед за первым судом над В. Голицыным, последовал второй. На этот раз его обвинили в измене и в присвоении денег, якобы, выплаченных крымским ханом в порядке откупа. Вследствие этого приговора он был сослан в с. Кологоры, Пинежского уезда (северо-восток Архангельской обл.). В. Голицын умер в 1714 году и похоронен в Красногорском Богородицком монастыре, что возле реки Пинеги.

 


Комментарии: Одноклассники
       Группа сайтов
       Новости и анонсы

20.04.19: Добавлено видео о реконструкции набережной. Переделка недочетов??

04.04.19: К 100-летию Декрета о лечебных местностях общегосударственного значения фильм "Здравствуй,брег Евпаторийский!"

30.03.19: Добавлены старые и новые панорамы и широкоформатные фотографии

15.03.19: Начал воссоздание раздела "Панорамы и широкоформатные фотографии Евпатории"

28.02.19: Обновился раздел "Загрузки". По мере возможности он будет пополняться

16.02.19: Добавлены школьные фотографии класса Б выпуска 1993 года

Опубликован материал В. Струниной о подготовке к появлению бюста В. Даля в Евпатории

Опубликованы часть данных о погибших русских воинах в Крымскую войну 

Опубликована статья об Адмирале Б.Е. Ямковом

Опубликована статья историка Э.Т. Рычко "По следам старых хроник Солнечного курорта"

Сайт по истории Евпатории теперь доступен и по адресу история-евпатории.рф

Хочу извиниться перед всеми, кто прислал свои материалы, и они еще не опубликованы. К сожалению, не успеваю выкладывать материалы сразу. По мере обработки, обязательно, все присланные материалы будут опубликованы.

В Евпатории еще остались артефакты советской, а иногда и дореволюционной эпохи. Для создания на сайте раздела, посвященного этой теме, прошу евпаторийцев присылать свои фото таких артефактов, а если нет возможности сфотографировать, то адрес, где это находится. В Севастополе это собирают ТАК

29.05.08: открылся мой сайт по истории Евпатории

Информационные партнеры -
Краеведческий музей
Центральная Библиотека

 

   
Ключевые слова:
Евпатория; История; Керкинитида; Гезлев; А.Н. Стома 'Крымские походы'